– Амелия, – окликает меня Мира со своей обыкновенной беззаботностью и черт знает откуда берущейся веселостью.

Я, в отличие от нее, не в лучшем расположении духа. Ночью снова бабушка снилась. От ее слов и давления, которое она оказывает теперь уже в сторону Люцифера, весь день плохо.

Потряхивает, мутит, бросает в жар.

«Лекарства меня не спасут. Перестань тратить деньги. Спасай себя!»

Эти фразы зависли в мозгу. Ни о чем другом думать не могу.

Но, закончив украшать обернутую вокруг головы косу цветами, я все же обращаю взгляд на Миру.

– Чего тебе? – толкаю не самым любезным образом.

– Тебя Петр Алексеевич вызывает, – сообщает рыжая вертихвостка, будто это какое-то пустяковое событие. – К себе, – прибавив это, как дурочка смеется.

– О-ля-ля, – поддерживает волну стеба жрица Фрида.

– Не продержался и месяца, – добивает глупышка Аврора.

Я молча выхожу из гримерки.

Сегодня я посвящаю выступление нашей пятой жизни с Люцифером, той, что разворачивалась во времена казачества. На мне белое боди с традиционной вышивкой и красная тяжелая юбка в пол. Отстегнув последнюю, я собираюсь демонстрировать высокие бордовые сапоги и, конечно же, свои длинные ноги. Больше обнаженки не планируется. Суть в ином. Я отражаю самую большую потерю, которую только может пережить женщина – потерю дома, свободы, чести, любви, ребенка. Это крик души, разорванной между прошлым и настоящим.

Но Петр Алексеевич, конечно же, видит другое.

Едва я появляюсь в кабинете, в его глазах вспыхивает знакомый алчный блеск. Он себя отлично контролирует. Почти сразу же возвращает нейтральное выражение лица. Но я все равно напрягаюсь. И очень сильно. Сердце, улавливая опасность, заходится в панике.

– Присаживайся, – приглашает, указывая на стоящее перед его столом кресло.

Мне это делать совсем не влегкую. Охотно бы осталась у двери.

Но я ведь не желаю обострять отношения с руководством. Сажусь.

– Ну что скажешь, малыш? Как оно – быть в центре внимания? – интересуется с улыбкой, которая кажется столь же фальшивой, как и весь он. Не только его лицо на дорогую маску похоже, даже его зубы слишком ровные, чересчур белые – попросту неестественные, словно он не человек, а восковая фигура. – Ты вообще в курсе, что в дни твоих смен у нас такой аншлаг, что часть людей остается на улице? Поделись, что по этому поводу чувствуешь?

Я морщусь, прежде чем соображаю, что это неприемлемо. Быстро беру себя в руки. Но отвечать не спешу. Затягиваю.

Петр Алексеевич ведь так странно себя ведет… Будто папочка на утреннике.

Все это более чем мерзко.

Лучше бы и дальше прикидывался, что я вещь.

– Я просто делаю свою работу, – использую самую банальную фразу, которую только могу выудить из своего арсенала.

Стараясь не ерзать под чертовым взглядом, которым он, как клещ, вцепился в мое лицо, держу спину исключительно ровно.

– Амелия… Ты ведь девочка взрослая, – проговаривает Петр Алексеевич, резко меняя тон. Теперь он холодный и жесткий, без каких-либо прикрытий в виде ложной доброты и отвратительной сладости. – Все, что происходит в этом клубе, напрямую зависит от меня. Я даю людям площадку. А без нее, сама понимаешь… Твои танцы вновь превратятся в бесплатное хобби.

Внутри меня что-то леденеет. Но я молчу. Молчу и не двигаюсь, даже когда хозяин поднимается, обходит стол и встает за спинкой моего кресла.

– Первое правило жизни, Амелия: помни, кто тебя кормит, – напутствует он до жути вкрадчивым голосом. – Второе: научись быть благодарной.

– Я никому ничего не должна, – выдыхаю я нервно. – Вы на мне и так хорошо зарабатываете. Это бизнес, а не благотворительность. Я работаю, а не с протянутой рукой стою, – высекаю, не сумев обуздать свой нрав.

И тут же жалею.

Хоть и не вижу, что происходит за спиной, но ощущаю, словно кресло подо мной теряет устойчивость. Пальцы Петра Алексеевича с силой сжимают спинку так, что в тишине отчетливо слышен треск кожи.

– Нет, малыш, ты не права, – льет в уши обманчиво мягким голосом. – Все мы что-то должны. И я. И ты. И вот эти твои танцы, – делает паузу, явно наслаждаясь моментом, – они мне тоже должны, –предъявляет, наклоняясь настолько близко, что я чувствую его дыхание – терпкое и неприятное. – Я могу быть очень щедрым. Но если ты вдруг решишь играть по своим правилам, мир может стать очень маленьким. И тесным, Амелия.

Петр Алексеевич возвращается к столу. Я уже с трудом выдерживаю напряжение. Он же смотрит так, будто весь этот ликбез – чисто отеческий совет.

– Ты меня услышала? – уточняет тоном, не терпящим больше никаких возражений.

Все во мне кричит об опасности, подгоняя к бегству. Но я не убегаю. Сохраняя остатки достоинства, смотрю Петру Алексеевичу прямо в глаза и отвечаю:

– Да, я вас услышала.

– Вот и хорошо. Жду тебя после выступления.