Однако ко мне сон, будто забыв напрочь дорогу, долго не приходит. И дело не в нарисовавшейся проблеме с начальством. После вина мне на него вообще плевать. Проблема в проникающем в мое затуманенное сознание Фильфиневиче. Я вспоминаю его взгляд – холодный и острый, как та шашка, которой он когда-то разносил не только врагов, но и меня — мою волю, мой разум, мою душу.

Почему он? Почему всегда он? Почему даже спустя столько времени он продолжает владеть мной?

Сегодня я умирала и возрождалась на сцене, проживая безумнейшие трансформации, буквально разрывая себя на куски. У Димы на глазах. А он вызвал меня на приват и в очередной раз растоптал.

– Ты всегда видишь только себя, чувствуешь исключительно себя и до чертовой бесконечности себя же жалеешь, – захлестал с ледяной жестокостью, как только я вошла. – Со своим ярым поиском любви принимаешь чужое внимание, жадно жрешь его, но никогда не насыщаешься. Ты и на сцене только поэтому. Внутри тебя бездонная дыра, Лия. И никто ее не может заполнить – ни дети, ни мужики, ни даже толпа мужиков, – чеканил каждое слово, с кровью впечатывая их мне в грудь. – Если говорить о жизни, которую ты сейчас показала, – продолжил с таким лютым безразличием, от которого в венах застыла кровь. – Ты помнишь, как я тебя увел из семьи, заставив бросить ребенка. Но ты ни хрена не помнишь, как выжрала из меня все, что только могла, и сбежала, оставив перед самым боем с разъебанной в хлам душой.

Я утыкаюсь в подушку, кусаю ее, но слезы… Те, которые удалось сдержать при нем, больше не знают границ. Прорываются обильными потоками, мигом делая мокрой постель.

Он прав?

Часть меня хочет отрицать, отбиваться, доказывать обратное. Но другая… Другая знает, что Дима всегда видел самую суть.

Но это не отменяет…

Не отменяет чего?

Моей боли? Моей любви? Или того, что я до сих пор его ненавижу?

Переворачиваюсь на спину и утыкаюсь взглядом в потолок. Перед глазами стоит его лицо – такое, каким я видела его со сцены. Сначала он смотрел на меня жадно, будто впитывал каждую деталь, каждое мое движение. А потом… Потом этот лед. Жуткий мертвый взгляд, будто я перестала быть для него кем-то важным. Нет, хуже – будто я стала ничем.

– Оставь в покое хотя бы тысяча девятьсот тридцать седьмой. У тебя нет права в чем-то меня обвинять. Выйдешь с этим на сцену – больше меня не увидишь.

– Прекрасно. Именно этого я и добиваюсь, – выдала я, с трудом, но заставив себя улыбнуться.

«Ты смелая и очень сильная…»

Нет, Реня ошибается.

Я ни черта не смелая. И даже не сильная.

Ведь я так и не смогла ни вырвать Диму из своего сердца, ни признать, что он мне нужен.

[1] Ну-ка сворачивай эту «Адскую кухню[1]» – отсылка к популярному кулинарному шоу.

8

Я должна действовать. Немедленно.

© Амелия Шмидт

Подспудно верила, что Реня своим присутствием спугнет тревожащие меня сновидения. Увы, но нет. Едва удается отключить сознание, из глубин подсознания взмывает целая эскадрилья демонов, призванных дьяволом, чтобы терзать мою и без того неспокойную душу.

Сделав шаг из темноты, я оказываюсь в спальне дома. Особняка Фильфиневичей.

И, судя по интерьеру, это не прошлое. А скорее, будущее.

В воздухе висит серая завесь забвения и чувствуется тяжелый запах сырости.

Но почему? Что здесь произошло?

По какой-то причине я опасаюсь совершать резкие движения, а потому оглядываю спальню крайне медленно.

В центре кровать с изысканным балдахином… Ничего необычного, но глаз цепляет разобранная и мятая, будто в спешке покинутая, испачканная темными пятнами и присыпанная землей постель.

Громко сглатывая, прижимаю ладонь к груди. Слегка постукиваю, словно это способно помочь мне разбить образовавшуюся там груду.

Кое-как возобновив дыхание, отвожу взгляд в сторону и натыкаюсь на стоящую в углу спальни детскую люльку. Я уверена, что никогда прежде ее не видела, но сейчас… Едва заметив, получаю резкий удар в сердце. Оно отзывается такой болью, что из моего рта помимо моей воли вырываются рыдания.

Зачем я рвусь туда? Я не знаю. Просто не могу остановиться.

Обойдя перевернутое кресло, едва не наступаю на части мелкого конструктора. Невольно застывая, вглядываюсь в разбросанные рядом другие игрушки – потертую машинку, растрепанную куклу, мишку с оторванной лапой… Снова мне приходится приложить усилия, чтобы восстановить дыхание. Но боль все равно покидает замкнутое пространство сердца и разливается горячими волнами по венам.

Лишь сейчас отмечаю, что одета более чем странно… Рубаха и красная юбка со времен казачества, не имеющие никакого отношения к эпохе Фильфиневичей. Ткань пахнет полем, огнем и ветром тех времен, которые давно прошли.

Но почему я в этом? Здесь??? Что за дичь происходит?!