Под подошвами моих сапог хрустят осколки зеркала и стекла, сминаются исписанные листы, шелестят жухлые листья. Я переступаю через весь этот мусор, словно преодолеваю барьеры собственного сознания. Но кажется, каждая мелочь этого места – будь то игрушка, осколок, клочок бумаги – впивается в душу, намеренно удерживая меня на месте. Здесь, на изломе прошлого и будущего, которые по неясным мне причинам слились в единое, пугающее целое.

Взгляд натыкается на что-то яркое – маленький цветок, словно проросший из щели в деревянном полу.

Бутон фиалки.

Что еще за гребаный символизм? К чему?

Бессмысленные вопросы врезаются мне в мозг, но ответов я так и не нахожу. Даже когда оказываюсь рядом с люлькой. Рука тянется к выглядывающей из-под одеяльца поржавевшей погремушке, но примерно на половине пути я все же ее отдергиваю. Сгребая пальцы в кулак, скрепя сердце, отворачиваюсь и выбегаю из спальни.

Пролетаю длинный коридор, спускаюсь на первый этаж, а там… У разожженного камина раскачивается в кресле бабушка.

Где Катерина Ивановна? Где Саламандра? Хоть кто-то!

Ясмин курит трубку!

– Ба, ну ты что! Все здесь провоняешь! Знаешь, какая дорогая мебель?! А шторы, а стены… – начинаю я резво, не сразу осознавая абсурдность ситуации.

Слова стынут в горле.

Все ведь и без того пропитано тленом.

– Ты не слышишь меня, Амелия, – бормочет с горечью Ясмин. – Не могу я до тебя достучаться. Свои собственные заговоры пробить не в состоянии.

– О чем ты? – недоумеваю я, подбираясь ближе.

Бабушка вынимает изо рта трубку и смеряет меня печальным взглядом.

– Продолжишь держаться за прошлые обиды, разрушишь себя, – припечатывает мрачно, вызывая у меня дикую дрожь. А потом и вовсе… Озвучивает то, что я боюсь признавать: – Ты всегда разрушаешь. Себя, а потом всех, кто тебе дорог.

– Нет… Не говори так… – отрицаю, пытаясь укрыться от нового прихода боли. – Ты же говорила, что это он… Люцифер! Он виноват! Он доводит!

– Все эти испытания даются вам не просто так, – высекает Ясмин, в прямом смысле отказываясь от своих слов. – Снова и снова вы ищете друг друга в боли, крови, ревности. Потому что такова ваша природа. Твоя задача – выстоять. Использовать весь потенциал своей личности! Ты должна! Должна!

Голос бабушки все еще сокрушает воздух, тогда как я уже переношусь в другое место.

Мой любимый сад находится в столь же страшном заброшенном состоянии, как и особняк: половина растений усохла, другая – без меры разрослась, образовав непроходимые джунгли. Но тут хотя бы можно дышать. Тонкий, едва уловимый запах цветов пробивается сквозь затхлую влажность, дразня память и углубляя чувство утраты.

Шум. Возня. Приглушенные голоса.

Я инстинктивно готовлюсь к бою. Но вместо врага из-за густой зелени выходит… Она.

Моя маленькая девочка.

Секунда, и я забываю, как дышать. Мир вспыхивает и стремительно сужается до ее глаз, до падающих на маленький лобик мелких завитков волос, до аккуратно вздернутого носика, до улыбающихся губок.

– Мама, – зовет Авелия радостно.

И это восхитительное обращение, этот сладкий голосок, эти чудесные духовные вибрации – все, что я считала потерянным – резонирует во мне, словно удар. Удар, после которого впервые за долгое время внутри меня появляется нечто большее, чем жажда мести. Это счастье. Настоящее, но очень хрупкое и такое пугающее счастье.

– Ави… Боже мой… Ави…

И вдруг я вижу, как она оборачивается и машет ручкой, чтобы вызвать из зарослей кого-то менее смелого.

– Не бойся. Мама хорошая.

Едва вторая девочка показывается из-за зелени, Авелия тут же берет ее за руку и тянет вперед.

– Все хорошо, – заверяет она настойчиво, но нежно.

И вот они полностью из тени выходят. Шаг – и в этом серьезном и скромном ребенке я узнаю малышку, которую когда-то предала, чтобы бежать с Димой от ее отца.

Это такой удар… Сильнее, чем было с Авелией. Небо свергает на меня лавину – вины, боли, страха, растерзанной любви.

– Оленька… – хриплю я, потому как удержать в себе невозможно.

Девочка откликается всей душой, признавая себя и меня. По глазам вижу. В них все еще плещется грусть ребенка, пережившего самое ужасное предательство в мире – предательство матери.

Я должна броситься к ним навстречу, но ноги будто приросли к земле. Вот и получается, что девочки подходят сами. Так просто, как будто все плохое враз исчезает. Они протягивают ко мне ручки. Смотрят так, будто я до сих пор самый важный человек в этой Вселенной. И я… Я падаю. На колени, в эту чертову траву. Слезы обрушиваются, не спрашивая разрешения.

– Оленька… Ави…

Я заключаю дочерей в свои объятия, прижимая с таким отчаянием, которое никак иначе попросту не выразить.

Мир застывает, размывая окружающую нас атмосферу. Нет больше упадка, забвения, умирающей усадьбы. Только мои девочки, их теплые тельца, крохотные ручки и родной запах.

– Мама… Мы тебя так ждали, – частит Оленька с едва сдерживаемой дрожью.

– Да, – подтверждает Авелия.

Обе так крепко в меня вжимаются, словно пытаются стать частью меня, вернувшись туда, где им обеим было уютно и безопасно.

– Я с вами… Всегда с вами… – шепчу я в ответ. Губы трясутся, язык заплетается, обильные слезы мочат волосы девочек, но мне все же удается это сказать. – Душой с вами.