Собираясь с силами, я поднимаюсь. Оборачиваюсь, чтобы столкнуться лицами. Шаг назад – каждый в свою сторону. И тут же по два вперед, навстречу. Фильфиневич выставляет руку в характерном танцевальном жесте, ладонью вверх, и я без промедления вкладываю в нее свою кисть. Другую изящно опускаю ему на плечо. Вторая пятерня Димы ложится мне на спину – уверенно и покровительственно, словно связь уже скреплена.

И вновь мы сливаемся в безумном вихре.

Дима ведет. Его движения четкие и твердые, но в них чувствуется вызов. И я, конечно же, охотно на него отзываюсь – виляя бедрами, подчеркиваю каждый удар музыки. Он ускоряется – я в такт с кошачьей грацией ритмично следую за ним. Подхватывает – я взмахами ног, словно ножницами, разрезаю пространство вокруг.

Сражаемся и сражаемся, проживая вечный конфликт, пока крик вокалистки не обрывается. Когда она, как мы знаем из известного всем ролика, падает, Фильфиневич обхватывает меня руками, прижимая с такой силой, словно способен удержать целый мир.

Мой лоб касается его лба. Я смотрю ему в глаза. Он – мне. И в этот миг между нами нет ничего, кроме оголенной правды.

Жизнь или смерть – все равно. Ни один из нас больше не намерен сдаваться.

– Вызови меня. Нам нужно поговорить, – шепчу я на последних аккордах трека.

Загоревшийся в зале свет не позволяет мне задержаться, чтобы услышать какой-то ответ. Даже в глаза Диме больше смотреть не смею, а потому не могу знать, как он воспринял эту просьбу. Подхватываясь, взбегаю на сцену и под аплодисменты, коих сегодня катастрофически мало, скрываюсь за кулисами.

То ли дело в опьянивших меня ощущениях, то ли проблема еще глубже, но кулуары этого проклятого клуба кажутся мрачнее, чем когда-либо.

Господи…

Я переполнена бурлящей энергией. Сердце стучит попросту бешено. Пошатываясь, я бегу в гримерку, опасаясь хоть на миг остановиться. Пугает ощущение, что одно крошечное промедление уничтожит.

Прижимая ладони к груди, стараюсь хоть немного успокоиться. Но проблема в том, что меня колотит. Я хочу смеяться и плакать – одновременно. А может, даже закричать, чтобы как-то вызволить этот ураган.

– Амелия, – схватив меня за руку, Роза Львовна жестко тормозит мое стремительное продвижение. – К Петру Алексеевичу. Живо.

Я громко сглатываю и, с трудом переведя дыхание, предпринимаю осторожную попытку освободиться. Однако хватка у змеюки оказывается покруче тисков.

– Кажется, у меня приват, – выдаю задушенно, все еще надеясь увильнуть.

Но Мадам и слушать не желает.

– К Петру Алексеевичу. Живо, – повторяет с уже нескрываемой злостью.

Мне больше нечего возразить.

Да и Роза Львовна буквально тащит меня к начальнику. Затолкав в кабинет, грубо швыряет в то самое кресло, сидя в котором в прошлый раз я уже хлебнула и унижения, и страха. Сама мегера с видом рептилии, готовой душить свою добычу, посмей та лишь шелохнуться, занимает соседнее.

– Амелия, – цедит Петр Алексеевич невнятно, проглатывая в гневе часть звуков. Сразу после этого стартует разбор полетов: – Что это за номер?! Ты забыла, где находишься? Что за дичь ты устроила вместо того, чтобы делать свою работу?! Какого черта это было?! – поднимаясь, нависает надо мной горой. – Ты вообще понимаешь, что каждая минута в этом клубе стоит денег? Огромных денег! – тон переходит на крик. – Клиенты к нам приходят за сексом, а не за театральными постановками! Ты решила, раз мы дали тебе волю, то ты в принципе все, что вздумается, можешь делать?! Так я тебе так скажу: ни хрена подобного! – зло обрушивает ладонь на стол, заставляя меня вздрогнуть. – Есть какие-то рамки, понятия… Регламент, в конце концов! Еще раз такое повторится – будешь танцевать в переходе, а не на сцене. Это ясно?

Мое лицо в десятый раз за эту тираду опаляет жаром. Я едва сдерживаюсь, чтобы не послать его к дьяволу.

– Да, Петр Алексеевич, – хриплю едва слышно.

Он тяжело откидывается на спинку кресла и, не спуская с меня свирепого взгляда, резко ослабляет узел галстука.

– А теперь раздевайся.

– Что? – выпаливаю я в потрясении.

Ошеломленно смотрю на него, на Розу Львовну… И снова по кругу, будто пытаясь найти хоть каплю человечности в их лицах.

– Снимай чертовы шмотки! – орет босс так, что содрогаются даже стены.

Куда уж мне.

Лицо Петра Алексеевича наливается красками – ярость буквально захлестывает его. Кажется, что он вот-вот разлетится на ошметки. Долгое мгновение я даже мечтаю об этом. Но, увы, мои мольбы до сих пор под санкциями. Не доходят до неба.

А вот подсознательное… Оно, как ни странно, исполняется. И с лихвой.

Дверь кабинета вдруг с грохотом распахивается, и в комнату вваливаются Фильфиневич, Шатохин и Георгиев.

– Ты что, гнида, себе возомнил?! – угрожающе чеканит Дима.

И мое потерянное сердце, которое, казалось бы, только вот яростно билось в клетке, к чертям собачьим останавливается.