Сколько можно жить, когда жить больше не хочется?

— Полегчало?

Она сглотнула, горло саднило:

— Нет.

Его пальцы дёрнулись — она заметила, как он сжал руку в кулак и спрятал за спину. Она знала этот жест.

Она подняла взгляд — и только теперь заметила, как бледен он был, как напряжённо сведена линия челюсти.

Ну что ж, по крайней мере страдали они оба.

— За что тебя пытали в этот раз? — спросила она устало, радуясь хоть какой-то возможности думать не о себе.

Он тихо хмыкнул:

— Да за всякое. Как мне регулярно напоминают, я — вечное разочарование. А теперь, благодаря «великому коллективному разуму народа», все наконец догадались, что я — Верховный правитель.

Эта новость пробудила в ней интерес:

— Из-за того, что ты убил Ланкастера?

— Полагаю, это сыграло свою роль. Да и истерика Аурелии не помогла. Мне пришлось внезапно уйти, а Верховный правитель должен был присутствовать на приёме. Зарубежная пресса куда менее стеснительна в догадках, так что слухи быстро распространились. Скоро меня официально признают преемником Верховного некроманта. — Он криво усмехнулся. — Видишь ли, вся эта прежняя анонимность была исключительно ради моей безопасности.

— Конечно, — сказала Хелена. — Значит, тебя пытали совсем чуть-чуть.

— Пустяки, — ответил он, но обе его руки всё ещё были спрятаны за спиной.

Он чуть сдвинулся, будто собирался уйти. И хотя Хелена не хотела находиться рядом с ним, альтернатива — остаться наедине со своими мыслями — казалась ещё хуже.

— Зачем ты убил Ланкастера? — спросила она.

— Он поставил под угрозу моё задание. Я бы провёл официальную казнь, но был занят и просто хотел, чтобы с ним разобрались.

— То есть ты убил его прямо посреди госпиталя? — недоверчиво уточнила она.

— Я собирался сделать это в его палате, но он попытался сбежать, — он пожал плечами. — Пришлось импровизировать.

Образ Ланкастера, лежащего на полу с распорото́й грудью, как Феррон вскрывал его останки, вжёгся в сознание Хелены.

Феррон слегка повернул шею, будто разминая её.

— Если у тебя больше нет вопросов, давай покончим с этим. Диван или кровать?

Эти слова пронзили Хелену, как стальной штырь вдоль позвоночника, и лишь через мгновение она поняла, что он имел в виду проверку её воспоминаний.

Она ведь думала, что с этим уже покончено : « — Я думала…» .

Что именно она думала? Что больше не пленница? Что, отдав ему тело, сможет сохранить разум?

Она сглотнула слова и подошла к дивану.

Феррон последовал за ней, лицо его оставалось непроницаемым. Он протянул руку, кончиками пальцев едва коснувшись её лба — и его резонанс скользнул сквозь её череп.

Когда всё закончилось, Хелена почувствовала, будто рухнула внутрь себя. Пережить заново все события последних дней оказалось невыносимо — челюсть свело так, что зубы едва не треснули.

Она безвольно откинулась на диван, а в голове звенело эхо угрозы Страуд.

Она уткнулась лицом в ткань дивана, чувствуя запах пыли и времени, и попыталась отгородиться от всего мира.

Феррон ушёл, не сказав ни слова.

Глаз Хелены достаточно восстановился, чтобы снова переносить свет, и она отдёрнула шторы. Из её новой комнаты открывался вид не на горы, а во внутренний двор. Снаружи мир словно преобразился — ранняя весна проявляла себя первыми признаками жизни. Среди поваленной травы и ветвей деревьев мелькали крошечные пятна цвета, пробуждаясь из-под привычной серой пелены.

Ещё пару недель назад это зрелище могло бы её утешить, но теперь внутри зияла пустота, и даже красота казалась ужасом.

Два дня. Мысли кружили в голове без остановки, как зверь, пойманный в капкан и готовый отгрызть себе лапу, лишь бы вырваться.

На войне угроза изнасилования всегда висела где-то рядом. Ходили истории о пленницах в лабораториях, предостережения о том, что ждёт женщин, попавших из территории Сопротивления. Но изнасилование ради беременности — это было уже иное, намеренное, чудовищное. Эту мысль она до сих пор не могла уложить в голове.

Её собственный опыт, связанный с беременностью, тоже никогда не приносил ничего хорошего.

Во время войны средств предосторожности почти не было. Иногда в госпиталь приходили девушки — взволнованные, шепотом прося поговорить с матушкой Пейс. Часто на этом всё и заканчивалось, но бывали случаи, когда они возвращались снова и снова.

Хелена была единственным ребёнком. Её мать, фармацевт , в основном занималась предотвращением беременностей. Остальное оставалось на попечении деревенских повитух. К таким, как отец Хелены — к хирургу, — матери обращались только тогда, когда что-то шло ужасно не так. Большинство младенцев, которых Хелена видела в детстве, рождались уродливыми, смертельно больными — или мёртвыми.