— Когда я окончательно поправлюсь, буду лечить его каждый день, так что... он побледнеет сильнее, — сказала она. Под пальцами ощущалась вмятина в кости там, где ткань так и не сумела восстановиться. Можно было бы укрепить это место титановыми пластинами, но при её специализации они, вероятно, мешали бы работе. Отчасти именно поэтому титан так полезен в алхимической медицине: резонанс на него встречается редко.

У неё задрожала челюсть.

— Он не останется таким навсегда.

Каин поставил на стол один из пузырьков. Его серебряные глаза были сосредоточены, и всё внимание, словно луч, пропущенный через увеличительное стекло, вдруг сошлось на ней одной. Он подошёл, мягко, но настойчиво убрал её руку со шрама.

Она знала, что он видел этот шрам куда дольше и в куда худшем состоянии, чем она сама, но всё равно ненавидела, когда он на него смотрел.

— А мои шрамы ты тоже так видишь? — наконец спросил он. — Когда смотришь на меня, ты видишь только их?

Она вздрогнула.

— Нет.

— Ну вот. — Он встретил её взгляд. — И я тебя так не вижу. Ты моя. — Он отпустил её запястье и поднял руку, кончиками пальцев провёл по рубцу, пока тот не оказался накрыт его ладонью, тёплой на её обнажённой коже, а затем скользнул выше и обхватил ладонью её шею. — Ты моя. Что бы с тобой ни случилось, ты всё равно останешься моей.

ХЕЛЕНА ВИДЕЛА ЛИШЬ ОБРЫВКИ дома. Спайрфелла. Они гуляли по сумрачным коридорам, пока она пыталась привыкнуть к тому, как при движении ноет грудь. Стоило вдохнуть глубже — и казалось, будто грудина сейчас лопнет. Дом был старым, тяжёлым по стилю, таким в городе уже давно не строили. Повсюду в отделке было тёмное кованое железо, даже полы были пронизаны им. В этой мрачности была своя красота.

В вестибюле в мраморный пол была вмурована сложная мозаика уробороса-дракона, исполненная с поразительной тщательностью и в величии, и в свирепости. Хелена разглядывала её с площадки наверху.

Должно быть, когда этот дом строили, Ферроны были переполнены гордостью. Должно быть, думали, что одолели самого бога.

В ту ночь она притянула Каина к себе в постель. Все предыдущие ночи он спал в кресле рядом, держа её за руку и не обращая внимания на её доводы, что в его доме наверняка достаточно других кроватей.

Теперь он наконец уступил.

Она свернулась у него под боком, тоскуя по теплу и утешению его тела.

Ещё несколько дней — и ей нужно будет возвращаться. Она провела в Спайрфелле дольше, чем собиралась, но обратная дорога предстояла тяжёлая, а в Штаб-квартире от неё всё равно не будет никакой пользы, если она не восстановится.

Всё изменилось. Взрыв почти уничтожил Сопротивление, стёр их запасы. Всё, что они сумели выиграть за последний год, пропало, и теперь Морроу знал, что у них есть шпион. Бессмертные искали Каина, пытались выманить его наружу, но это не помешает Ильве или Кроутеру снова заставить его сделать всё, что они сочтут нужным.

Она должна была вернуться.

Она обняла его, и сердце билось так сильно, что вся грудь отзывалась пульсом боли.

Она притянула его ближе, запрокинула голову и поцеловала. Его рука поднялась к её щеке, но он начал отстраняться. Она знала, что он сейчас скажет: ей ещё нужно восстанавливаться. Её уже мутило от собственного выздоровления. Оттого, что времени так мало и она никогда не может прожить его так, как хочет.

— Если мы будем осторожны, всё будет хорошо, — сказала она, не отпуская его. — Пожалуйста. Я хочу тебя до того, как уеду.

Он и был осторожен. Медлителен и бережен. Прикасался к ней так, словно она была из стекла.

Когда он вошёл в неё, она поймала его лицо в ладони и притянула ближе, так что их лбы и носы соприкоснулись, а пальцы у неё задрожали.

Я люблю тебя.

Слова уже стояли на кончике языка, но она замешкалась и прикусила их.

Какая-то часть её боялась, что, если она их произнесёт, этим и накличет погибель. Пока важные слова ещё не сказаны, завтра обязательно наступит.

Вместо этого она снова его поцеловала.

Я люблю тебя. Она говорила это тем, как прижимала его к себе; тем, как её губы находили его губы; тем, как ладони скользили по его коже, запоминая, изучая каждую подробность того, каково это — быть рядом с ним, его шрамы под её пальцами.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Она говорила это тем, как отпускала саму себя и держалась только за него. Каждым ударом своего сердца. Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя. Я всегда буду о тебе заботиться.

БЫЛО УЖЕ СМЕРКАНИЕ, КОГДА она уехала. Впервые за всё это время она вышла наружу. Спайрфелл оказался огромным домом, дугой смыкавшимся с другими постройками так, что вместе они образовывали просторный двор, в центре которого разросся запущенный сад.

Там ждала Амарис, нервно переминаясь; крылья у неё раскрывались веером и беспокойно подрагивали.