Он отвёл взгляд; кадык дёрнулся, пока он тёр ладони друг о друга.

— Это было сразу после. Я не всё помню. Я чувствовал, как они кричат внутри меня. Нашёл их тела, сваленные в углу, как выброшенное тряпьё. Они ещё были тёплыми. Я никогда... я даже не понимал толком, что делаю. Просто пытался собрать их обратно.

— Значит, они... это всё-таки они?

Он покачал головой.

— Не знаю, что они теперь такое. Мне нравится думать, что какую-то их часть я всё же сумел вернуть и потому потом становилось легче, но, скорее всего, они ведут себя как прежде лишь потому, что я этого хочу. Я просто... не могу их отпустить.

Когда ей наконец разрешили подкладывать под голову подушку, Дэвис стала подпирать для неё книги в те часы, когда Каина не было. Хелене было любопытно, что за библиотека скрывается в Спайрфелле, но, к несчастью, Дэвис, по-видимому, больше не умела читать. Во всяком случае, теперь. Книги Хелене доставались почти наугад. В один день ей приносили энциклопедию бабочек, в другой — флорилегий с ранними трудами Кетуса.

Поскольку Кетус написал тысячи алхимических трактатов и писем на протяжении нескольких столетий, учёные постоянно собирали из отрывков разные сборники в зависимости от того, какие именно части его наследия считали подлинными. В одном издании флорилегия Кетус рождался в одной стране, в другом — уже в десятой. То он был королём, то жрецом; в некоторых письмах и вовсе утверждалось, что он работал с самим Орионом.

В том флорилегии, что попался Хелене, Кетус явно был увлечён древним хемским культом, утверждавшим, будто человеческий резонанс и есть алхимизация человечества. Будто алхимики — следующая, восходящая ступень человеческой формы.

— Похоже на то, что алхимики охотно думают о самих себе, — сказал Каин поздним вечером, когда она пересказывала ему прочитанное. Древние культы интересовали его куда меньше, чем лёгкие Хелены.

Она постаралась не морщиться, когда он снял повязки.

— У Бессмертных есть религия?

— Верховный некромант — наше божество, — сказал Каин, осторожно ведя резонанс вдоль её рёбер, несколько из которых были треснуты. — Наши жизни служат его бесконечной силе.

— Если он так могущественен, почему сам не выйдет и не выиграет войну?

Каин на мгновение поднял взгляд.

— Он бог. Разве ты не заметила, что главный способ действия богов — заставлять за них умирать людей? Казалось бы, Сол, если так страстно ненавидит некромантов, мог бы и сам лично поразить парочку молнией, но почему-то всё время этим занимаются Холдфасты. Поневоле задумаешься, не всё ли ему равно.

С тех пор как она рассказала ему об Орионе и о том, почему Холдфасты стали принципатами, ему, похоже, казалось, что стоит лишь достаточно долго ругать Вечное Пламя — и она отвернётся от Сопротивления.

Она вздохнула, и в груди тут же загремело; на несколько минут Каин словно совсем забыл об их разговоре.

— С тех пор как Холдфаст стал появляться в бою, Морроу держится подальше от передовой, — сказал он наконец.

— Но если он так боится Люка, почему не убил его, когда тот попал в плен?

Каин покачал головой.

— Думаю, он не хочет его смерти. Приказы всегда были брать его живым. Раньше я считал, что Морроу опасается узурпации со стороны того, кто нанесёт смертельный удар, но теперь, после того плена, мне кажется, дело в другом. Холдфаст уже шесть лет на передовой. И ты правда думаешь, что, если бы Морроу хотел его убить, он за это время не нашёл бы способа?

ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ ПОСЛЕ ВЗРЫВА Хелена наконец могла вставать, не чувствуя, будто сейчас рассыплется. Её резонанс слабо, но вернулся, повязки сняли, однако фиксирующая проволока всё ещё оставалась: грудина по-прежнему была пугающе хрупкой. Прежде чем затянуть на себе грудной корсет, она сидела с зеркалом и смотрела на шрам, который тянулся вниз между грудями.

Красоты в нём не было никакой.

Ей всегда нравилось, как Лила носит свои шрамы, как шутит, будто даёт им имена; только теперь Хелена начала понимать, насколько трудно на самом деле гордиться подобным.

Зримое доказательство ранения уже никуда не денется. В минуту близости это будет первое, на что падает взгляд. Глядя на него при холодном дневном свете, она не могла отделаться от мысли, что когда-нибудь Каин, возможно, не захочет быть с человеком, на котором война вырезана так откровенно. Наверное, иногда ему тоже хотелось бы забывать.

С ней это теперь станет невозможным.

Он перебирал на столе пузырьки с лекарствами, но она чувствовала, как краем глаза он всё время за ней следит.

— Он побледнеет, — торопливо сказала она.

Щёки горели. Она уронила зеркало и прикрыла шрам ладонью, будто можно было его спрятать. Он занимал всю её руку от запястья до пальцев.