— Все вокруг такие счастливые, — сказала она наконец. — И это меня пугает.

Он медленно кивнул, и тревога у него на лице сменилась пониманием. — Знаю, трудно поверить, что всё скоро может закончиться. Нереально как-то. — Он легко толкнул её плечом. — Поэтому так важно, чтобы рядом были люди, которые тебя заземляют. — Он посмотрел в соседнюю комнату, где Лила и Сорен уже стояли на коленях рядом с отцом, пока Рея их снимала. — Когда всё кажется невозможным, мне помогает думать о том, что меня ждёт дальше.

У Хелены сжалось сердце; она пыталась угадать, какую именно фантазию Люк придумал себе, чтобы продолжать вставать по утрам.

Когда она ничего не ответила, он улыбнулся ей краешком рта. — Мы наконец-то поедем в наше путешествие. Когда всё кончится и устаканится, Ильва ещё немного справится сама. Это будет не то большое путешествие, о котором мы когда-то говорили, но если дождаться Затишья, можно сесть на быстрый корабль до Этраса и хотя бы неделю пробыть там до возвращения приливов. Я всегда хотел увидеть затерянные города. Твоя карта всё ещё висит у меня на стене.

— Этого не будет, Люк, — тихо сказала она. Даже если он и должен продолжать верить в эту ложь, сама она больше не могла быть её частью. Не могла жить как реквизит в этом обмане.

— Что?

Она опустила взгляд на свои руки в перчатках, пока пустота выедала ей лёгкие.

Она тяжело сглотнула. — Когда всё закончится, я не хочу, чтобы ты и дальше считал нас друзьями. Так будет лучше для нас обоих.

— Почему? — На лице у него был чистый ужас.

— Потому что я больше не твой друг. Твоя подруга Хелена Марино умерла в полевом госпитале шесть лет назад. Её больше нет. Я хочу, чтобы ты её отпустил.

Но Люк не отпустил. Он снова поймал её руку. Лицо его было разбито, и он был так красив.

Даже в самой глубине зимы он всё равно казался очерченным солнечным светом. Божественными они были или нет, у Холдфастов было лицо людей, рождённых для того, чтобы быть высеченными в мраморе. Как солнце, предназначенное для вечности.

Хелена же не была ни планетой, ни каким-нибудь небесным телом. Она была просто человеком, намертво прикованным к настоящему, к краткости существования, и чувствовала, как у неё заканчивается время.

— Нет. Я тебя не отпущу, — сказал он. — Не могу. Хел, просто скажи, что не так, и я это исправлю. Ты и я — мы друзья навсегда.

Она вырвала руку и покачала головой.

Всё, что Люк знал, — это Паладия, алхимия и Вечное Пламя с его идеалами очищающего огня, испытаний и жертвы, с его верой в чистоту страдания. В то, что когда-нибудь всё это обязательно окажется не напрасно — если не в этой жизни, то в следующей.

Может быть, если бы Хелена сама была на передовой, она тоже сумела бы во всё это верить. Но последние шесть лет она каждый день наблюдала смерть. Жила в послевкусии каждой битвы, дышала разрушением, пока почти не захлебнулась в нём. Никто и ничто не убедило бы её, что из страданий такого масштаба может родиться что-то благородное или очищающее. Что вообще существует награда, которая бы это оправдала.

И заставлять людей добровольно принимать такую ложь — жестокость. Но как сказать это Люку? Как произнести вслух, что ничего из этого никогда не значило? Что чудеса, в которые он верит, — всего лишь ловкие фокусы, оплаченные предательством? Она не могла.

— Если я когда-то и была твоим другом, отпусти меня сейчас. — Она резко выдернула руку и выбежала из дома.

Сердце у неё колотилось так сильно, что болело. Кровь стучала в ушах, заглушая даже ветер, а холод резал щёки.

С неба медленно падали снежинки, закручиваясь над улицей.

Она остановилась и подняла голову.

Снег на солнцестояние считался к удаче. Знак того, что самая долгая ночь светлеет.

Она стояла и смотрела, как он ложится на землю, пока руки и ноги совсем не онемели от холода. Ей хотелось остаться там и замёрзнуть насмерть. Она читала, что это лёгкая смерть — будто просто засыпаешь.

Вверху горел маяк Вечного Пламени. Она отвернулась к нему спиной и пошла куда глаза глядят. Идти было некуда. Её жизнь была слишком маленькой. За воротами Института она была бы бездомной.

И потому пошла по единственному маршруту, который знала наизусть.

В Аутпосте стояла жуткая тишина. Тяжёлые снежные облака серебрились тусклым светом лун. Раньше Аутпост всегда казался ей уродливым рядом с плавной, живой архитектурой островов, но теперь жёсткость стальных башен, бетонных стен и выступающих труб казалась ей уместной. Ей не хотелось быть среди красоты.

В Аутпосте не было притворства, не было украшений, за которые цепляется глаз; он ничего не скрывал о себе. Чего не скажешь ни о городе, ни об Институте.

Ложь. Всё — ложь, небесные символы по всему острову, все эти фрески и картины Холдфастов, солнце, которое всегда поднимается вместе с ними. Всё ложь.