Айзек плакал. Когда я собирала все свои вещи, он был в слезах. В истерике. Он умолял меня остаться, обещая, что это никогда не повторится.

Но после того, что он сделал, пути назад нет. Если бы дело было только в секс–видео? Ладно. Не в смысле «ладно». Я всё равно бы его не простила – я до смерти злопамятна. Но, возможно, это было бы легче пережить. Одной безумной ночью он перебрал, поддался искушению и решил снять это на видео, как какой–нибудь порноактер–любитель…

Но это была не одна ночь.

Это были многие, очень многие ночи.

В течение года.

Всё то время, когда он говорил мне, что тусуется с парнями, когда мы ещё жили в Гастингсе рядом с кампусом, он встречался с чирлидершей Хизер. По–видимому, они познакомились, когда «Пэтриотс» ещё обхаживали Айзека на его третьем курсе. Он утверждает, что это ничего не значило, что не было никаких эмоций. Это был всего лишь «просто секс». Как будто это делает ситуацию лучше. Ничто не делает эту ситуацию лучше.

А я всё ещё ни хрена не плакала.

Во второй раз за шесть недель я выхожу из очередного самолёта и отвечаю на очередной родительский звонок – на этот раз от мамы. После переезда от Айзека я живу у них, и, хотя очень люблю своих родителей, всё равно с нетерпением жду момента, когда перестану каждые пять секунд слышать вопрос «Ты в порядке?».

Надо отдать отцу должное: после того, как измена вскрылась, он не организовал отряд мстителей, чтобы они помогли ему убить Айзека. Хотя я слышала, что в их групповом чате папа и его друзья пытались решить, есть ли способ сослаться на невменяемость. Мило, что он так переживает, но мне не терпится вкусить немного свободы.

– Как ты, милая? – спрашивает мама, когда я выхожу из аэропорта и вглядываюсь в зону посадки в поисках своей машины.

– Хорошо. Просто пытаюсь найти водителя.

Наконец я замечаю серебристый седан и машу водителю, который выходит, чтобы помочь мне с сумкой. Пока он укладывает вещи в багажник, я вдыхаю ночной воздух, и он окутывает меня, словно успокаивающий бальзам.

Как же приятно снова оказаться на озере Тахо. Моя семья владеет здесь домом вместе с Грэхемами. Раньше его сдавали, но в прошлом году, когда дом выставили на продажу, мы не смогли упустить такой шанс. Дом у озера станет моим домом на следующие три месяца, и я никогда так не радовалась возможности сбежать от всего. Обычная компания начнёт собираться в третью неделю июля – у нас здесь каждый год большой семейный съезд, но большую часть времени я буду предоставлена самой себе и своим мыслям.

Но не слезам.

Потому что я всё ещё не плакала.

Что нормально. Совершенно нормально. Так сказал онлайн–терапевт.

– Код сигнализации всё тот же? – Я скольжу на заднее сиденье, придерживая телефон плечом, пока пристёгиваю ремень.

– Ага, я скинула его тебе, – говорит мама. – О, и мы попросили управляющего зайти и всё для тебя подготовить, проверить, чтобы дом был чистеньким.

– Как думаешь, может, в этом году мы наконец с ним встретимся?

– О боже, милая. А представь?

Я сдерживаю смех. Как любит говорить мой отец, управляющий Генри – городская легенда в этих краях. Последние пять лет он был нашим управляющим, домработником, доставщиком и мастером на все руки, но никто из нас ни разу не видел его вживую. Он всегда выполняет свои обязанности, когда никого нет рядом. Дядя Дин клянется, что однажды видел его на рассвете – в клетчатой рубашке, он оставлял запасные канистры с бензином в лодочном сарае, – но ему никто не верит.

– Продукты он сможет доставить только завтра, – продолжает она, – но...

– Я не хочу, чтобы Генри покупал мне продукты, – протестую я. – Я же говорила, что планирую найти работу этим летом.

– А я уже говорила тебе, что мы этого от тебя не ждём. Милая, ты каждый год подрабатывала летом с тех пор, как тебе исполнилось четырнадцать. Ты можешь взять одно лето в качестве отпуска. На самом деле мы с твоим отцом были бы только рады.

Я хмурюсь.

– Правда?

– Да. Это твоё последнее лето перед выпуском. Я хочу, чтобы ты провела его, знакомясь с собой, а не отвлекаясь работой, которая тебе не нужна. Я знаю, у тебя есть кое–какие сбережения, а мы с папой с радостью побалуем тебя продуктами. – Её тон становится мягче. – Ты говорила мне, что переживаешь о будущем, и я не хочу, чтобы ты переживала, моя девочка. Я бы предпочла, чтобы ты использовала это время, чтобы понять, чем ты хочешь заниматься.

Эмоции сдавливают грудь. Часть меня жалеет, что я вообще призналась в этих страхах. Нет ничего, что я ненавидела бы больше, чем указывать на собственные недостатки. Но надо было знать мою маму лучше: она не осудила меня за тот разговор на прошлой неделе, когда я призналась, что меня пугает поступление на последний курс этой осенью, ведь я так и не стала ближе к пониманию того, чем буду заниматься после выпуска.