Она игнорирует и это, прижимая пакет к левой стороне моего лица:

– Поверь, утром спасибо скажешь.

У меня перехватывает дыхание, и я надеюсь, что она этого не замечает. Ее лицо так близко к моему, что я могу разглядеть каждую веснушку. К ее щекам наконец возвращается румянец, придавая им розоватый оттенок.

– У тебя много веснушек, – бормочу я.

– Ого, правда? Никогда не замечала. – Оставив меня самостоятельно прикладывать лёд к щеке, она достаёт из шкафчика две кружки. – Что ты делаешь на Тахо, Уайатт? Я забронировала билет четыре дня назад. Мы даже уточняли у твоих родителей, будет ли кто–то здесь до середины июля, и они сказали, что нет.

– Ага, это было спонтанное решение.

– То есть они не знают, что ты здесь?

– Ну, теперь, полагаю, узнают. – Я бросаю на неё многозначительный взгляд.

– Что, я всё испортила? Ты пытался спрятаться от семьи? – Блейк закатывает глаза.

– Не спрятаться. Просто... перестроиться.

– Перестроиться, – повторяет она.

– Именно.

Я не вдаюсь в подробности. Мне и так сложно разобраться в том, что творится у меня в голове, не говоря уже о том, чтобы донести это до других. Мой разум пребывает в постоянном хаосе. Когда я пишу, могу направить этот шум в нужное русло и создать что–то прекрасное. Что–то продуктивное. Но когда я в ступоре, шум становится оглушительным.

Прошёл год.

Я ничего не написал за этот чертов год. Ничего хорошего, то есть. Я надеялся, что смена обстановки поможет, но Блейк все испортила.

– Ты здесь надолго? – настороженно спрашиваю я.

– На всё лето.

Дерьмо. Это был мой план.

Свист чайника отвлекает её. Она стоит ко мне спиной и заваривает чай, позволяя мне безнаказанно пялиться на неё. Её длинные волосы спадают на спину поверх халата влажными волнами, завиваясь на концах. Возможно, со мной что–то не так, может, у меня есть какой–то дремлющий пунктик по поводу волос, который она во мне пробуждает, потому что я замечаю волосы Блейк каждый раз, когда она оказывается со мной в одной комнате, и мой разум наводняется образами всего, что я мог бы с ними сделать.

Обернуть их вокруг своих пальцев.

Сжать в кулаке.

Использовать, чтобы откинуть её голову назад, пока буду входить в нее сзади...

Я моргаю, когда она ставит передо мной кружку.

– Спасибо, – мой голос звучит более раздраженно, чем я бы хотел. Ненавижу себя за то, о чем думаю, когда она рядом. Да, я люблю трахаться, но я не какой–нибудь озабоченный кобель, который мечтает переспать со всеми женщинами в округе. Меня бесит, что я не могу контролировать похоть, которую пробуждает во мне Блейк.

Я делаю большой глоток мятного чая, приветствуя обжигающую жидкость. Может, ожог трахеи отвлечёт меня от моего подёргивающегося члена.

– Как долго ты здесь будешь? – спрашивает она.

– Не знаю. Наверное, тоже всё лето.

– Ну, мы не можем быть здесь оба.

– Рад, что мы сошлись на этом. – Я приподнимаю бровь. – Так, когда ты уезжаешь?

У неё отвисает челюсть.

– Прости?

Да. Я веду себя как мудак. Мне плевать. Мне нужно сосредоточиться на написании песен, вернуть свою жизнь в нужное русло. Я не смогу провести всё лето в непосредственной близости с этой девушкой. Она будет испытывать меня и напоминать обо всех причинах, по которым я не могу этого сделать.

– Мы не можем остаться оба, значит, кто–то из нас должен уехать, верно? – Я пожимаю плечами. – Я приехал первым.

– Я не уеду. – Она упрямо выпячивает подбородок.

– Да, уедешь, ребёнок.

– Пожалуйста, перестань меня так называть.

Теперь в её голосе звучит усталость, и, когда я смотрю на ее лицо, я это вижу. Усталость, залегшую под глазами. То, как её губы слегка подрагивают, будто ей трудно сохранять упрямое выражение лица.

– Знаешь что? – наконец говорит она, ставя свой чай. – Неважно. Мне не нужно твоё разрешение, чтобы оставаться в собственном доме. Так что, если ты извинишь меня, я пойду наверх, в голубую комнату, распаковывать свои...

– Я в голубой комнате.

Её лоб морщится.

– Но голубая комната – моя.

– У нас здесь нет закреплённых комнат, Логан.

– Нет, есть. Комната Джиджи – жёлтая. У наших родителей – два основных люкса. Моя – голубая. А твоя – комната с горами.

– Что я могу сказать? Я остановился в голубой комнате.

На кухне воцаряется мертвая тишина.

Блейк смотрит на меня, не издавая ни звука. Впервые с тех пор, как мы чуть не утонули, она выглядит по–настоящему расстроенной.

– Перестань на меня так пялиться, – ворчу я. – Ничего страшного. Просто займи желтую комнату. Джиджи не будет здесь еще несколько месяцев.

Её нижняя губа начинает дрожать.

Я прищуриваюсь.

– Что сейчас происходит?

Её дыхание становится прерывистым.

А, понял.