– Ты как какой–то старик, который настолько закостенел в своих привычках, что не может адаптироваться к новому опыту или меняться в соответствии с веяниями времени. Вот только в твоем случае ты так вцепился в эту историю о том, кто такой Уайатт Грэхем, что не видишь других возможных путей. И именно поэтому ты застрял в своей жизни.

– Я не застрял, – бормочу я, чувствуя, как дискомфорт сжимает грудь. – Это просто творческий кризис, ради всего святого.

– Нет, это всё. Но ладно. Притворись, что я не права. – Она проходит мимо, задевая моё плечо.

– Блейк, стой. Ну же.

– Что? – спрашивает она, стоя ко мне спиной. В ее голосе слышится холод и безразличие. – Я больше не собираюсь прыгать с крыши, так что расслабься. Я иду в дом, в свою комнату, где мне больше не придется слушать твою чушь. – Она останавливается на лестнице и наконец бросает на меня взгляд. – Тебя это устраивает, папочка?

Я сжимаю зубы.

– Блейк...

– Отвали.

Она показывает мне средний палец и исчезает внизу лестницы.

Изменщик

ИЗМЕНЩИК: Знаешь что? Я сейчас в бешенстве. И мне уже осточертело, что ты постоянно называешь меня изменщиком, будто я самый худший человек на этой гребаной планете. Я больше не собираюсь извиняться за это дерьмо, особенно учитывая, что ТЫ сама подтолкнула меня к тому, что я сделал.

БЛЕЙК: Значит, это Я виновата в том, что ТЫ мне изменил? Иди нахуй.

ИЗМЕНЩИК: Ты ведешь себя так, будто ты выше всего этого, Блейк. Такая спокойная, собранная и саркастичная, будто тебя вообще ничего не трогает. Я никогда не знал, о чем ты думаешь. Никогда. Быть с тобой – это как постоянно пытаться впечатлить того, кого невозможно впечатлить.

БЛЕЙК: Ты никогда не знал, о чём я думаю, потому что никогда, блять, не спрашивал, Айзек. Ты сюсюкался со мной на публике, а наедине был милым только когда хотел секса или внимания.

ИЗМЕНЩИК: Я не говорю, что всё было плохо. Было очень и очень хорошо временами. Ты была моим безопасным местом, стабильностью в моей жизни, и я этого хотел.

БЛЕЙК: Я рада, что была твоим безопасным местом. Жаль, что ты никогда не был моим.

ИЗМЕНЩИК: Но я также хотел, чтобы ты смотрела на меня будто я самый потрясающий парень в мире. Я всегда чувствовал, что гонюсь за какой–то версией себя, которая тебе могла бы понравиться, но тебе было всё равно, чувствую ли я себя желанным. Ты никогда не впускала меня, никогда не была со мной по–настоящему. Так что, может, подумай об этом, прежде чем решать, что я единственный, кто разрушил эти отношения.

БЛЕЙК: Ты хотел, чтобы я смотрела на тебя как на самого интересного парня в мире? А я хотела, чтобы ты в принципе на меня смотрел. Но я была невидимкой, пока тебе не хотелось снять меня с полки и поиграть.

БЛЕЙК: А теперь верни мне мой грёбаный тостер.

Глава 22. Блейк

Глава 22. Блейк

Игры разума

Я никогда не верила во все эти романтичные байки о том, что один поцелуй способен сдвинуть земную ось. Поцелуй, который меняет мир, питает душу, после которого чувствуешь космический сдвиг в самых костях. Когда в один захватывающий дух момент ты просто чувствуешь себя… цельной.

Если бы до вчерашнего вечера вы спросили меня, существует ли такой поцелуй, я бы ответила: «Боже, нет». Я бы рассмеялась и сказала, что это похоже на глупые фантазии школьницы.

Шутка за мой счет.

Теперь я хорошо знакома с этим поцелуем. На самом деле я уже никогда не смогу вернуться к обычным – после того как Уайатт Грэхем разрушил все мои представления о них.

Мне почти плохо. Не в эмоциональном плане, а физически – как будто у меня жар. Я тяжело дышу и чувствую жар даже спустя несколько часов. Какая–то часть меня чувствует себя изменившейся, и это так нелепо, ведь это был всего лишь один поцелуй.

Мало того, это была «ошибка». По крайней мере, по мнению Уайатта.

С ним всё – ошибка.

Флирт? Ошибка.

Поцелуй? Ошибка.

Проговорить всю ночь, изливая друг другу душу, вываливая свои страхи? Большая ошибка.

Его противоречивые сигналы кружат мою голову, как карусель. Они изматывают.

Я сижу у кухонной стойки и обдумываю это, мечтая, чтобы он хоть раз в своей дурацкой музыкальной жизни вёл себя логично. Вместо этого он изрекает что–то вроде «я разрушу тебя», а потом целует так, будто миру настал конец, а я – его спасение. Он говорит: «между нами ничего не может быть», а потом признаётся, что годами подавлял свои чувства ко мне.

Он солгал мне рождественским утром.

Он посмотрел мне в глаза, надел бесстрастное лицо и притворился, что не помнит, что случилось на той стойке.

Мудак.

Я оборачиваюсь на звук его шагов. Он только что вышел из душа, его темные волосы влажные и вьются за ушами. На нем спортивные штаны и белая футболка, ноги босые.

– Доброе утро, – говорю я и опускаю взгляд на свой завтрак. – В холодильнике есть вареные яйца и помидоры, если хочешь.

Он кивает, но не делает ни шагу в сторону холодильника.

– Можем поговорить о прошлой ночи?

– О чём говорить? Это была ошибка, не так ли?