Мы поднимаемся по тропе, которая достаточно широка только для двоих. Спенсеры оказываются на удивление спортивными, уносясь вперёд. Мы с Уайаттом идём следом, молча переступая через разросшиеся корни и отодвигая ветки, свисающие слишком низко над тропой.

Только когда Спенсеры оказываются вне зоны слышимости, Уайатт бросает на меня взгляд и понижает голос.

– Насчёт прошлой ночи.

– О, – ярко говорю я, – мы наконец поговорим о том, как ты чуть не поцеловал меня?

– Я не чуть не поцеловал тебя, – бормочет он.

– Правда? То есть ты не впал в какой–то романтический транс, не распустил мне волосы, не трогал мой рот и не наклонялся для поцелуя?

Когда я слышу откровенное хихиканье впереди, до меня доходит, что Спенсеры не так далеко, как я думала.

– Это был не романтический транс, – возражает он. – Это был музыкальный транс.

– Музыкальный транс, – с сомнением повторяю я.

– Ага. У меня в голове звучала музыка. Может, из–за твоих волос. Не знаю. У меня возникла идея для песни, и я погрузился в мысли. – Он бросает на меня косой взгляд. – Я не собирался тебя целовать.

– А, ну если ты так говоришь.

Раздраженно ворча, он ускоряет шаг и вскоре обгоняет Спенсеров.

Маленький Спенсер замедляется, дожидаясь меня. Когда мы идём рядом, он бормочет:

– О, этот парень определённо собирался тебя поцеловать.

Я чувствую себя отмщённой.

– Верно?

Проходит ещё десять минут, прежде чем мы добираемся до вершины утёса, и ещё пять, прежде чем Большой Спенсер кричит:

– Сюда.

Дерево оказалось впечатляюще большим. Это одинокая сосна, но не какая–нибудь хилая. Ствол массивный, искривленный от старости, а высокие ветви раскинулись широко и неровно, отбрасывая тень на высокую траву. У подножия пробиваются сквозь землю полевые цветы, а одна из нижних ветвей дерева свисает достаточно низко, образуя естественную скамью, на которой можно сидеть.

– Ух ты, как красиво, – восхищаюсь я.

– Правда? – сияет Маленький Спенсер. – Можно прямо представить, как Дарли и Рэймонд приезжали сюда и трахались, да?

– Ну, я не представляла, как они трахаются, но... да.

Я подхожу к дереву, вдыхая запах сосновых иголок и земли. Я почти ожидаю найти инициалы, вырезанные на коре, романтическое сердце с ДГ и РЛ внутри, но на нем нет ничего, кроме неровных, шелушащихся участков коры.

– Значит, Рэймонд жил вон там? – Я всматриваюсь в склон вдалеке, пытаясь разглядеть дом Локлинов сквозь сосны. С воды видно огромное поместье, но отсюда – нет.

– Ага, – подтверждает Большой Спенсер. – И, согласно легенде, каждую ночь он тайком выбирался сюда, чтобы встретиться с Дарли.

– Чтобы потрахаться, – вставляет Маленький Спенсер.

– Что это за легенда? – раздраженно спрашивает Уайатт. – Типа, есть какие–то реальные доказательства, что они встречались именно у этого дерева? Может, это просто случайное дерево, которое втянули в эту историю против его воли.

– Мы читали об этом в интервью, – защищаясь, говорит Маленький Спенсер. – Члены семьи Локлинов говорили об этом на протяжении многих лет.

– Ладно, и какие доказательства они предоставили? – бросает вызов Уайатт. – Кроме того, что слышали это в историях, передаваемых из поколения в поколение?

– О, то есть ты не доверяешь устным свидетельствам? – парирует Маленький Спенсер. – Из тебя вышел бы ужасный историк. Кто хочет батончик мюсли?

Я моргаю от резкой смены темы.

– А, нет, спасибо. Я в порядке.

– Я тоже, – говорит Уайатт.

– Как хотите. – Маленький Спенсер роется в своей поясной сумке, смотря на Большого Спенсера. – С шоколадной крошкой или овсяный, милый?

Пока Спенсеры сидят на ветке–скамье и жуют свои батончики мюсли, я отхожу в сторону с телефоном в руках. Пока мы здесь, можно сделать несколько фотографий. Уайатт подходит ко мне, пока я делаю снимок озера.

– Ты уже спокойнее относишься к этому походу–убийству? – спрашиваю я его.

– Ага, – неохотно говорит он. – Они кажутся безобидными.

– Я же говорила.

Я поворачиваюсь, чтобы сделать пару фото дерева для секса.

– Не могу представить, что можно любить кого–то так сильно, что захочется покончить с собой, если этот человек разобьет тебе сердце, – задумчиво говорю я. – А ты?

– Лично я? Нет. Я не могу представить, что когда–нибудь испытаю такие глубокие чувства.

– Это противоречит кодексу бабника?

Он закатывает глаза.

– Осторожнее, Блейки... Продолжай использовать «бабник» как оскорбление, и я всем расскажу, что ты меня слатшеймила (прим. пер.: в русском языке это слово прижилось именно в такой форме, в значении «осуждать кого–то за неразборчивость в связях с партнерами»).