– Я одинаково люблю тебя и твою сестру – вы оба мой мир. Но ты… ты ещё и моя душа. Ты чувствуешь музыку так же, как и я. Я сочиняла песни всю жизнь, как и ты. – Она делает паузу, и её голос становится мягче. – Я никогда не говорила тебе об этом, но в подростковом возрасте я пережила тяжёлое время. Довольно серьёзную травму.

В животе всё сжимается от беспокойства. Хочу спросить, что случилось, но в глубине души сомневаюсь – нужно ли мне знать ответ.

– Мне потребовались годы терапии, доброты и бережного отношения к себе, чтобы справиться с этим. И всякий раз, когда мне казалось, что я больше не выдержу, я отвлекалась на музыку. Погружалась в песни. – Она смеется. – Иногда я слышу музыку в голове, когда пытаюсь уснуть.

– Я знаю это чувство.

– Конечно, знаешь. Потому что ты унаследовал это от меня. И я хочу, чтобы ты знал: если я когда–нибудь давлю на тебя, то только потому, что хочу, чтобы другие люди испытали на себе твой дар.

– То есть, если бы я не умел петь, ты бы не пихала меня, как богатенького сыночка, ко всем этим воротилам из индустрии?

Мама фыркает.

– Боже, нет. Я бы нашла какой–нибудь деликатный способ подтолкнуть тебя к выбору другой профессии

Я ей верю. Мама, может, полна сострадания, но не даёт волю иллюзиям. Трезво смотрит на вещи.

Она пододвигает тарелку через стол, и я откусываю бутерброд, не обращая внимания на то, что он только что со сковороды. Пока пытаюсь дуть на еду во рту, она смеётся и приносит стакан воды. Я запиваю, а затем, потому что мазохист, снова откусываю.

– Подожди, пока остынет, – упрекает мама, заливаясь смехом.

– Нет. Он слишком хорош. Лучше всего, когда сыр еще дымится. – Я медленно жую. – Эй, так... у меня есть несколько треков, по которым я хотел бы услышать твоё мнение. Я хочу отправить их Тоби на этой неделе.

Её глаза загораются.

– О, я бы с радостью. Мне не терпится услышать, над чем ты работал этим летом.

– Думаю, это одни из моих лучших работ, – признаюсь я.

– Ничего себе. Ты никогда не хвалишь свою музыку.

– Знаю, но... да, – хрипло говорю я. – Это хороший материал. Кажется, я нашел свое вдохновение.

Его зовут Блейк.

Но эту часть я оставляю при себе.

Все родители уехали в город на ночь, оставляя лодочный домик в распоряжении «Золотых мальчиков». Моя социальная батарейка отчаянно нуждается в подзарядке, так что я отказываюсь от вечеринки и остаюсь в главном доме. Джиджи тоже решает остаться, что срывает планы заманить Блейк наверх и трахнуть её до потери сознания.

Вместо этого мы втроём собираем пазл в столовой.

– Ничего себе, вы так много сделали вдвоём, – замечает Джиджи. Она любуется пазлом, который заполнен примерно на три четверти. – Сколько времени вы на это потратили?

– Мы делали понемногу каждый вечер, – говорит Блейк. – Я сделала большую часть неба, потому что этот мудак, видимо, слеп на чёрный цвет.

Джиджи усмехается.

– Что значит «слеп на чёрный цвет»?

– Он не может отличить оттенки чёрного.

– Потому что есть только один оттенок чёрного! – протестую я. – Он называется чёрный. – Я выхватываю два кусочка из коробки. – Видишь это? Это чёрный. А видишь этот? Тоже чёрный.

– Этот второй явно на пять тонов светлее, – надменно отвечает Блейк. – Он ближе к угольному. Придурок.

У меня отвисает челюсть.

– Знаешь, я не пытался унизить тебя, когда ты не могла отличить центр луны от лебединой шеи.

– Потому что они одного оттенка белого. – Она тычет пальцем в лебедя, потом в луну. – Белое и белое.

– Да. Белые с перьями. Белые с лунной пылью.

– Что, черт возьми, такое «лунная пыль»? Знаешь что? Мне плевать. Пошёл ты.

– Пошла ты.

– Я первая сказала.

– Я сказал вторым.

– Кхм. – Джиджи прочищает горло.

Мы оба смотрим на неё.

В животе всё сжимается. Потому что это моя сестра–близнец, а значит, я знаком с каждым её выражением лица, с каждым блеском в глазах, и сейчас...

– Вы спите, – обвиняет она.

В столовой повисает гробовая тишина. Блейк выглядит как олень, выбежавший на середину дороги и вот–вот готовый врезаться в лобовое стекло.

А затем, как человек, который не умеет врать, она выдаёт:

– Нет, не спим.

– Вот чёрт. – Джиджи тяжело вздыхает. – Ох, ребята, вы влипли. Как давно это продолжается? Все лето? Или началось недавно?

– Ни то, ни другое, потому что ничего не происходит, – упрямо говорит Блейк. Я молчу, и она умоляет меня взглядом. – Скажи ей, что ничего не происходит.

Губы Джиджи дёргаются.

– Да, близнец, скажи мне, что ничего не происходит.

Я стискиваю зубы.

– Ты будешь держать это при себе, Стэн?

– Уайатт! – говорит Блейк, чувствуя себя преданной. – Скажи ей, что это неправда.

Я вздыхаю.

– Не волнуйся, Веснушка. Это между мной и близнецом.

Моей сестре требуется пугающее количество времени, чтобы обдумать мой вопрос. Но потом она улыбается, и я понимаю, что она надо мной издевается.