– Ну, больше особо нечем заняться.

Мой летний распорядок довольно однообразен: пишу музыку, плаваю, дремлю, тренируюсь, трахаюсь с Блейк. И так по кругу.

– Спасибо, что присматривал за Блейк, – говорит он, возвращая штангу на стойку. – Пока был здесь.

Я сажусь и разминаю плечи.

– Это было нетрудно. Она классная.

– Когда собираешься обратно в Нэшвилл? Всё ещё нацелен на конец лета?

– Думаю, да. Но, возможно, не в Нэшвилл. Этот продюсер, Тоби Додсон, работает в нью–йоркской студии и вернется в город в сентябре.

– Как у тебя с деньгами?

Я встаю со скамьи и иду к полке с полотенцами, которые Управляющий Генри приходит стирать и пополнять каждые несколько дней. Беру одно и вытираю пот с шеи.

– У меня ещё много денег в трастовом фонде, – уверяю я его. – Плюс деньги, которые я зарабатываю выступлениями, и те, что я скопил на стройке. Честно говоря, я почти не трогал свои сбережения.

– Это хорошо. Если тебе платят за выступления, значит, ты настоящий музыкант. – Папа подмигивает мне, но я не могу не заметить искорку гордости в его серых глазах.

– Ага. И я неплохо зарабатываю на стримах и видео, которые выкладываю на своём рекламном аккаунте.

– Что ж, если тебе понадобится помощь от нас с мамой, просто дай нам знать.

Я киваю, но не собираюсь просить о помощи в ближайшее время. Через два месяца мне исполнится двадцать пять. Я уже не должен принимать подачки от родителей. Но я ценю это предложение. Не у всех есть такая поддержка, как у меня, и я никогда не стал бы воспринимать это как должное.

Мы закончили в спортзале, но прежде чем я успеваю спуститься по лестнице, папа говорит:

– Подожди. Хочу тебе кое–что показать.

Мы проходим мимо кинозала и игровой зоны к тому, что раньше было огромной кладовкой. Теперь здесь пустое пространство, все вещи убраны.

– Здесь я хочу устроить мамину студию. Надеялся, что ты мне поможешь. Подберёшь оборудование и всё остальное, что ей нужно. – Он смущённо пожимает плечами. – Я мог бы построить хоккейную арену с закрытыми глазами и заполнить раздевалку всем необходимым, но это не моё.

Что мне нравится в отце, так это то, что он не какой–то хвастливый мачо, который притворяется, что может всё. Он умеет быть скромным. Наверное, потому что его отец не знал значения этого слова. Мне никогда не нравился дед. В те редкие разы, когда мы его видели, он производил впечатление фальшивки. Манипулятора. Вспоминается, как Блейк говорила об Айзеке: он блестящий человек. То же самое можно сказать о Филе Грэхеме. С виду он блестящий, но присмотришься – весь в царапинах.

– Конечно, могу помочь. – Я морщу лоб. – Но разве не разумнее просто спросить у мамы, чего она хочет?

– Я бы так и сделал, если бы это не был сюрприз на день рождения, – говорит он с ухмылкой. – Она понятия не имеет, что я задумал. Я попросил Генри освободить это место. Он все лето перетаскивал коробки в кладовую в лодочном сарае, по чуть–чуть за раз.

– Все лето? Как же мы его ни разу не видели?

– Он как ветер, – торжественно произносит папа.

– Серьёзно.

Следующие десять минут мы ходим по комнате и обсуждаем, как обустроить музыкальную студию. Позже папа уходит пить пиво с друзьями, а я иду на кухню, где застаю маму у плиты.

– Я делаю жареные бутерброды с сыром, – говорит она, заметив меня. – Хочешь, милый?

– Да, пожалуйста. – Я плюхаюсь на табурет у стойки, улыбаясь, глядя, как она переворачивает бутерброд на сковороде.

Это напоминает мне о том времени, когда мы с Джиджи были маленькими. Когда мама готовила, Джиджи всегда убегала смотреть хоккей с папой в кабинет, а я сидел на кухне и болтал с мамой. Иногда она пела, пока готовила, и я подпевал ей, разучивая гармонии. Это одни из лучших моих воспоминаний.

– Прости, что был груб, – выпаливаю я под наплывом вины.

Мама поворачивается от плиты, широко раскрыв глаза.

– О чем ты говоришь?

– Я знаю, что ты просто пытаешься помочь, когда дело касается моей музыки. А я вечно на тебя срываюсь. – Я проглатываю комок, застрявший в горле. – Мне стыдно. И я прошу прощения.

Она мягко улыбается.

– Всё нормально. Я понимаю.

– Правда понимаешь?

Мама проводит лопаткой под бутербродом с сыром и переворачивает его, чтобы поджарить с другой стороны.

– Конечно, это похоже на удар по твоей гордости. Напоминает о твоём отце. Иногда он бывает слишком гордым. Но даже твой отец знает, когда нужно принять помощь.

– Дело не в том, что я не хочу твоей помощи...

– Обещаю, я все понимаю. И я ценю твои извинения. Но, как бы то ни было, причина, по которой я пытаюсь предложить свою помощь – в рамках свода правил, конечно, – добавляет она с ухмылкой, – не в том, что ты мой ребенок. Я делаю это, потому что ты очень талантлив, Уайатт.

Я прикусываю губу.