Но вместо этого она, похоже, сегодня демонстративно меня морозит. Она ничего не говорит, когда я подтаскиваю стул к её столу и усаживаюсь. Никак не реагирует, когда я приветствую её своим: — Привет, мелкая. — Даже не вздрагивает, когда я закидываю ботинки на край стола. И не комментирует, когда я разрываю упаковку своего протеинового батончика и начинаю его есть.

Ладно, теперь мне скучно.

Я решаю слегка её поддеть, проверить, она меня сознательно игнорирует или просто настолько ушла в работу.

— Над чем работаешь? — спрашиваю я, вытягивая шею, чтобы заглянуть в её монитор.

В ответ — только стук клавиш.

Я вздыхаю, откидываясь на стуле, и между нами снова повисает неприятная тишина. Откусываю ещё кусок батончика. Жую, глотаю. Всё равно ничего.

Я прочищаю горло, собираясь снова заговорить. — Ты же не всё ещё злишься из-за всей этой темы с девственностью, а? — спрашиваю я, вгрызаясь в протеиновый батончик.

Вот это уже вызывает реакцию. Брук резко распахивает глаза за своими очками и в панике озирается по сторонам. — Ты можешь говорить потише?! — шипит она, наконец поворачиваясь ко мне.

— Чё? — спрашиваю я, пока батончик всё ещё торчит у меня во рту. Я откусываю, жую, а она прожигает меня взглядом.

Брук качает головой, и на щеках у неё проступает слабый румянец смущения. — Не мог бы ты не говорить об этом здесь? — шепчет она.

Я ухмыляюсь. Как будто то, что она девственница, — это какой-то пиздец какой великий секрет.

Её взгляд темнеет. Я не хочу всё испортить теперь, когда она наконец со мной заговорила, поэтому меняю тактику, вскидываю руки и изображаю невинность. — Виноват. Я просто пытаюсь понять, почему ты всё ещё выглядишь злой на меня, хотя я уже сказал, что мне жаль.

Брук разворачивает стул ко мне, складывая руки на коленях. Сегодня на ней футболка Aerosmith, рваные джинсы и кеды. — Ты извинился не за то, что сказал, ты извинился за то, что я из-за этого расстроилась.

Я выгибаю бровь. — А разница?

— Разница огромная, — вздыхает она и снова разворачивается к компьютеру.

Какого хрена? Я вообще не понимаю, зачем эта девчонка препарирует мои слова вместо того, чтобы просто принять извинение и пойти дальше. Она вообще понимает, что уже сам факт того, что я извинился, — это было большое дело?

Она реально заставляет меня попотеть.

Брук снова начинает печатать, а я доедаю последний кусок батончика и комкаю обёртку.

— Слушай, мелкая, я не силён в словах, — говорю я, швыряя обёртку в сторону мусорки. — Я же сказал, что мне жаль, разве этого недостаточно?

Она замирает, пальцы зависают над клавиатурой. Потом медленно поворачивается ко мне, и по выражению её лица я вижу, что она обдумывает мои слова. — Ладно, — выдыхает она, поправляя очки на переносице. — Я принимаю твои извинения.

Я ухмыляюсь. — Вот видишь, не так уж это было и сложно, правда?

Брук щурится и качает головой, отворачиваясь.

Я какое-то время наблюдаю, как она работает, как эти длинные тонкие пальцы скользят по клавишам. От облезлого фиолетового лака она избавилась — теперь ногти у неё выкрашены в синий.

Мой взгляд скользит по полоскам гладкой загорелой кожи, виднеющимся в прорехах на её джинсах, и мысли сами собой возвращаются к тому, как в ту ночь эти её длинные ноги смотрелись в мини-юбке и на каблуках, а потом — к тому, как они бы ощущались, обвившись вокруг моей талии…

Блядь. У меня теперь полустояк. Я ёрзаю на стуле и тянусь вниз, поправляя член в джинсах, чтобы скрыть это.

— Я начал слушать тот плейлист, — говорю я, пытаясь перевести разговор хоть на что-нибудь, что поможет мне избавиться от стояка. — У тебя музыкальный вкус вообще в разные стороны. Классический рок, альтернатива, инди, фолк, панк-рок…

— Ну что я могу сказать, — перебивает Брук, пожав плечами. — Мне нравится понемногу всего.

Она перестаёт печатать и снова вполоборота поворачивается ко мне. Мой взгляд непроизвольно падает на её ноги, потом возвращается к её глазам. Чёрт.

— Для меня важнее сама песня, чем жанр, понимаешь? — спрашивает она, заправляя длинные волосы за уши. — Музыка, текст. Мне всё равно, кто её поёт, если песня классная.

Я улыбаюсь, стягивая с себя куртку. — Да… понимаю.

Клянусь, я замечаю на её губах намёк на улыбку, так что вешаю куртку на спинку стула и продолжаю. Она у меня уже на крючке — старое доброе обаяние Тео срабатывает каждый раз.

— Я послушал немного Green Day. Мне понравилась одна их песня… — тяну я, зажимая переносицу между большим и указательным пальцами, зажмуриваясь и пытаясь вспомнить название. — Что-то вроде «я иду один»?

— Boulevard of Broken Dreams?

Я щёлкаю пальцами. — Точно, она.

Брук чуть склоняет голову набок, откидывается на стуле и складывает руки на груди. Она смотрит на меня так, словно оценивает, будто собирает кусочки пазла.

— Что? — спрашиваю я, тоже складывая руки на груди, копируя её позу. Её взгляд метается к моим мускулистым рукам, потом обратно к лицу.