— Послушай, сын, мне, может, и не понравилось, как Брук разговаривала со мной в тот день, но после этого я всё никак не мог перестать думать о том, что она сказала. Я… — он запинается, проводя рукой по волосам. — Я и понятия не имел, насколько сильно ты в последнее время вовлечён в дела отряда. То есть ты мне что-то рассказывал, но, видимо, я просто не особо слушал.

Я запихиваю руки в карманы спортивных шорт. — Да, я пытался тебе сказать. Пытался показать…

Отец поднимает руку, качая головой. — Дай мне договорить.

Я тяжело сглатываю и прикусываю язык. Даже когда кажется, будто он извиняется, он всё равно не даёт мне вставить ни слова.

Отец переступает с ноги на ногу, и видно, как ему не по себе. — Думаю, больше всего меня задело в её словах то, что я, получается, всё это время винил тебя за прошлое. Это… ты правда так себя чувствуешь?

Чёрт, я вообще не помню, когда мы с отцом в последний раз вот так по-настоящему разговаривали, если такое вообще когда-то было. Я не умею справляться с такими разговорами, заряженными эмоциями. У меня никогда не получалось смотреть в лицо своим чувствам или выкладывать всё начистоту, — и, хотя я клялся, что больше не буду сбегать, когда становится тяжело, какая-то часть меня именно этого сейчас и хочет.

Я смотрю в землю, пинаю попавшийся камешек. — Да, пап. В смысле, с тех пор как умерла мама, такое чувство, будто ты… — Я тяжело сглатываю, и голос звучит глухо. — Будто ты так меня и не простил.

Отец делает шаг ко мне и кладёт руку мне на плечо. Я поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются — и впервые мне кажется, что он действительно смотрит на меня. Действительно меня видит.

— Ты думал, я виню тебя? — спрашивает он сиплым голосом.

У меня перехватило горло — я не могу выдавить ни слова. Просто киваю.

Отец тяжело вздыхает, качая головой. — Тео, я никогда не винил тебя. Я винил себя. Я просто был так зол на весь мир после того, как у меня отняли твою мать, и… — он осекается и снова качает головой, уже сильнее. — Чёрт возьми, я никогда не хотел, чтобы ты чувствовал именно это. Я просто не знал, что делать, воспитывая двоих детей. Твоя мать всегда была более терпеливой, а мне казалось, что что бы я ни делал, я всё равно не могу до тебя достучаться. И, кажется, в какой-то момент я просто перестал пытаться.

Глаза жжёт от подступающих слёз. Это слишком оголённо, слишком по-настоящему. На столько лет запоздало.

Я никогда не видел в глазах отца такой уязвимости, какую вижу сейчас, когда он снова приоткрывает губы, чтобы заговорить. — Похоже, понадобилось, чтобы эта маленькая девочка поставила меня на место, и только тогда я понял, что никогда толком не был тебе отцом, — хрипло говорит он. — Я подвёл тебя.

Я качаю головой. — Ты меня не подвёл. Ты просто… ждал от меня большего, чем я вообще мог тебе дать. — Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и снова смотрю в землю. — Я тоже, мягко говоря, не помогал ситуации. В смысле, несчастный случай с мамой, может, и не был моей виной, но всё, что я делал после этого, — было. Я просто, блядь, плыл по течению, сливался каждый раз, когда становилось трудно.

Ничего не воспринимал всерьёз. — Но сейчас воспринимаешь.

Я резко поднимаю на него взгляд.

— Я расспросил людей о системе безопасности, услышал, насколько она продуманная и что это полностью твоя идея. И при этом ты ещё успеваешь всё остальное, чем занимаешься, помогая управлять отрядом… это впечатляет, сын. Ты заслуживаешь большого признания за всё, чего сумел здесь добиться.

Чёрт. Не уверен, что отец когда-либо вообще говорил мне такой комплимент. Я ошарашен — всё, что мне остаётся, это просто смотреть на него, застыв на месте.

Он делает вдох, всё так же не отрывая от меня взгляда. — Такая инициативность — именно то, что делает человека отличным альфой. Брук и в этом была права. И то, как она не побоялась выйти один на один против своего альфы и сказать ему то, что сказала, — ну… — он тихо усмехается и качает головой. — Эта девочка, должно быть, правда очень сильно о тебе заботится. Я не знаю, что именно у вас там между вами, но, думаю, мне не нужно объяснять тебе, что она хорошая. Та, за которую стоит держаться.

Уголки моих губ поднимаются в улыбке. — Да, это так.

Отец улыбается в ответ и снова кладёт ладонь мне на плечо. — Слушай, я знаю, я всё время давил на тебя насчёт того, чтобы ты остепенился, нашёл пару, но… не это делает альфу альфой. Альфу делает инициативность, готовность сделать шаг вперёд и повести за собой, как ты и делаешь сейчас в отряде. Альфа должен уметь вести твёрдой рукой, но знать, когда нужно быть мягким. Должен быть жёстким, но справедливым. Должен быть надёжным. И я не говорю, что всё это появляется за одну ночь, но думаю, со временем ты сможешь стать всем этим. Стать тем альфой, который нужен этой стае.

— Да, — выдыхаю я. — Смогу, пап. Мне просто нужно, чтобы ты меня научил. И ещё мне нужно, чтобы ты принял: то, что я не такой, как ты, не значит, что я буду хреновым альфой.

Он усмехается, проводя рукой по лицу. — Вообще-то в твоём возрасте я не так уж сильно от тебя отличался, знаешь. У меня был дикий период. Мне кажется, мы с тобой куда больше похожи, чем ты думаешь, и, наверное, именно поэтому нам так сложно ладить.