Силы понемногу возвращаются к задеревеневшим мышцам.

Бастиан крепко спит за сооруженной мной баррикадой из одеял, его дыхание ровное, а румянец на щеках говорит о том, что холод ему не страшен.

Пока малыш не проснулся, у меня есть драгоценное время.

Время, чтобы понять, чем я располагаю в этой новой, чужой жизни, и как нам выжить в ближайшие дни.

Я заставляю себя подняться.

Тело все еще ноет, словно после тяжелой работы на даче, но слабость уже не такая критичная.

Первой и самой насущной проблемой остается выбитое окно в комнате. Ветер продолжает заносить внутрь снежную пыль, сводя на нет все старания печи.

Ни о каком стекле речи, конечно, не идет. Но мне нужно забить проем чем-то прочным.

Осмотрев скудную меблировку, я останавливаю свой выбор на длинной лавке, сиротливо притулившейся у стены. Она выглядит самой ветхой и расшатанной из всего, что тут есть.

Я переворачиваю ее и внимательно изучаю крепления. Грубые, кованые гвозди вбиты на совесть, но дерево вокруг них давно рассохлось.

В углу сеней, среди какого-то хлама, я обнаруживаю тяжелый, ржавый тесак и что-то отдаленно напоминающее клещи.

Работа оказывается непростой.

Я, клинический психолог с тонкими пальцами, привыкшая к клавиатуре и ручке, теперь с остервенением выковыриваю гвозди из трухлявых досок.

Память Вивьен подсказывает, куда нажать, как подцепить неподатливую шляпку.

Девушка хоть и была женой генерала, но, судя по всему, к физическому труду в монастыре ее успели приучить.

С горем пополам мне удается оторвать три широкие доски и добыть с десяток кривых гвоздей. Я тащу все это богатство к разбитому окну. Ветер злобно бьет в лицо, словно сопротивляясь моему вмешательству.

Замахиваясь тесаком, я использую его обух вместо молотка.

Удары получаются неуклюжими, пару раз я болезненно отбиваю себе пальцы, но упрямство берет верх. Доска за доской я перекрываю доступ ледяному воздуху.

В комнате сразу становится темнее, но зато тише и значительно теплее.

Закончив с окном, я с облегчением выдыхаю и иду на кухню.

Это небольшое помещение с низким потолком, большую часть которого занимает бок уже растопленной печи. На пыльных полках обнаруживается несколько глиняных мисок, деревянные ложки, пара кружек и тяжелый чугунок, покрытый толстым слоем сажи. В углу стоит деревянная кадка, на дне которой сиротливо перекатываются остатки муки — горсти две, не больше.

Взгляд падает на пол.

В самом темном углу, под слоем пыли, угадываются очертания квадратного люка с железным кольцом.

Погреб!

Сердце радостно екает.

Я хватаюсь за кольцо обеими руками и с натугой тяну вверх. Дверца поддается с противным скрипом, открывая зев черной ямы, из которой тянет сыростью и землей.

Найдя лучину, я поджигаю ее от огня в печи и осторожно спускаюсь по шатким деревянным ступеням.

3.1

Свет выхватывает из мрака полки вдоль земляных стен.

Чуда не происходит — погреб практически пуст. Но и того, что осталось, хватает, чтобы я почувствовала себя невероятно богатой.

В углах рассыпано несколько десятков сморщенных, проросших картофелин и морковок. На полке стоят две глиняных банки, затянутые бычьим пузырем — в одной оказывается квашеная капуста, пахнущая резко, но вполне съедобно, во второй кусочки сыра в рассоле.

Я собираю свои трофеи и поднимаюсь наверх.

Потом изучаю все шкафчики, и обнаруживаю главное сокровище — холщовый мешочек с какой-то крупой, похожей на перловку. А в самом дальнем углу — деревянный бочонок с остатками муки на дне. На первое время это поможет не умереть с голоду.

Расставляя добычу на столе, я невольно задумываюсь: куда делись хозяева этого дома? Почему бросили припасы, посуду, мебель?

Ответ, зловещий и логичный, всплывает из глубин чужой памяти.

Империя Иллирия, в которой я оказалась, уже несколько лет ведет кровопролитную войну. Северные границы постоянно подвергаются набегам. Монастырь, в котором последний год жила Вивьен, был сожжен именно таким отрядом мародеров.

Скорее всего, хозяева этой избы, услышав о приближении врага, собрали самое необходимое и бежали вглубь страны, подальше от опасности.

Или... или они не успели убежать.

Я отгоняю мрачные мысли.

Это была их трагедия. А у меня сейчас есть крупа, картошка и ребенок, которого скоро нужно будет кормить не только молоком.

Теперь мне жизненно необходима вода.

Топить снег — дело долгое и неблагодарное. Надо найти другой источник. Он здесь определенно есть, раз тут жили люди.

Я накидываю тулуп и снова выхожу на мороз.

За домом, недалеко от дровника, замечаю покосившийся деревянный навес. Интуиция не подводит — это колодец.

Подхожу ближе, щурясь от ветра и слепящего снега.