Внутри обнаруживается скудный запас: какие-то скомканные вещи, смена белья для ребенка, несколько кусков черствого хлеба, половина круга засохшего сыра и горсть орехов в небольшом мешочке.

Еда.

Это уже не просто шанс, а настоящая путевка в жизнь.

Я откусываю маленький кусочек горьковатого сыра, и тщательно его пережевываю, борясь с желанием проглотить все разом.

Этого мало, но достаточно, чтобы в голове немного прояснилось, а руки перестали так сильно дрожать.

Теперь я могу более осмысленно оценить свое новое убежище.

2.1

Это крестьянская изба — крепкая, но давно покинутая людьми. Просторная главная комната, из которой есть выход в темные сени, и небольшая пристройка, служившая кухней.

В центре варочной возвышается внушительная каменная печь.

В главной комнате три окна, одно из которых зияет разбитыми стеклами, впуская внутрь ледяные иглы ветра. Два других, к счастью, целы, хоть и затянуты толстым слоем морозных узоров и грязи.

Мебель вокруг добротная, но очень старая: тяжелый дубовый стол, несколько расшатанных табуретов, массивный сундук у стены и приземистый шкафчик с глиняной посудой.

Все поверхности покрыты плотным, серым слоем пыли, хранящим следы времени и запустения.

Но главное сейчас — не уют, а тепло. Если я не согрею дом до наступления ночи, мы с Бастианом просто замерзнем во сне.

Вернее, замерзну я, а он погибнет от голода.

Я набрасываю на плечи найденный в сенях старый, изъеденный молью тулуп, вдеваю ноги в высокие сапоги и толкаю входную дверь.

В лицо тут же бьет колючий мороз.

Двор завален глубоким, нетронутым снегом.

Я щурюсь от слепящей белизны и осматриваюсь. У покосившегося забора замечаю приземистую постройку — дровник.

Проваливаясь по колено в сугробы, я пробираюсь к нему.

Внутри, под дырявой крышей, сложены аккуратные поленницы дров. Я набираю на сгиб руки столько поленьев, сколько могу унести, не рискуя упасть от слабости, и, тяжело дыша, возвращаюсь в избу.

Сгрузив дрова у печи, по привычке тянусь к полке над очагом. Руки сами, без участия сознания, находят небольшое металлическое кресало и кусок кремня.

Я, Вера, понятия не имею, как высекать искры этим примитивным приспособлением. Ведь привыкла к газовым конфоркам и зажигалкам.

Но тело Вивьен знает.

Пальцы привычно зажимают трут, резкий удар кремня о кресало — и сноп искр падает на сухую стружку. Тонкий язычок пламени неуверенно лижет бересту, а затем, получив порцию воздуха, весело разгорается, жадно поедая мелкие щепки.

Я подкладываю дрова покрупнее, закрываю чугунную дверцу и оседаю прямо на пол рядом с печью. Благодатное тепло начинает медленными волнами расходиться по комнате. Протягиваю к огню замерзшие руки, чувствуя, как отступает ледяное оцепенение.

Тишину нарушает только тихое потрескивание поленьев.

В спокойной обстановке, согретая огнем, я больше не могу сдерживать поток воспоминаний. Они прорывают плотину сознания, обрушиваясь на меня яркими, болезненными вспышками.

В голове разворачиваются картины недавнего прошлого Вивьен, от которых перехватывает дыхание.

Ночь.

Крики.

Запах гари и едкий дым, разъедающий глаза.

Горящий монастырь, в котором она нашла приют.

Звон стали, топот кованых сапог и злые голоса напавших врагов, безжалостно рубящих всех на своем пути.

Спешные сборы в темноте, паника, колотящееся в горле сердце.

И бегство.

Бесконечное, изматывающее бегство по колено в снегу прочь от пожарища, освещающего ночное небо кровавым заревом.

Младенец, прижатый к груди, скудная сумка, схваченная в слепом ужасе.

А затем — пустота.

Дни, слившиеся в один бесконечный белый кошмар.

Ледяной ветер, сбивающий с ног.

Сосущий, сводящий с ума голод.

Уставшие до кровоточащих мозолей ноги, которые отказываются делать следующий шаг.

И то самое, страшное, всепоглощающее безразличие. Когда смерть кажется не трагедией, а желанным избавлением от муки.

Когда нет сил бороться даже ради того маленького существа, что спит сейчас на кровати.

Я зажмуриваюсь и трясу головой, отгоняя эти страшные видения.

Мне не нужно знать предысторию брака, не нужно понимать причины ее ссылки.

Пока не нужно.

Сейчас работает только первобытный инстинкт выживания, заглушающий любую философию.

Мы в безопасности.

В тепле.

И у нас есть еда.

На сегодня этого более чем достаточно.

Глава 3

Огонь в печи уютно потрескивает, наполняя промерзшую избу долгожданным теплом. Ледяной воздух медленно, но верно отступает, сдавая позиции.

Я сижу на полу, прислонившись спиной к шершавым, закопченным кирпичам, и грызу жесткий ломоть сыра, заедая его орехами.

Желудок, отвыкший от еды, недовольно урчит, но с благодарностью принимает даже эти крохи.