Иеромонах Филарет, с которым он познакомился во время прошлого расследования, а потом и подружился, был одним из самых необычных людей, которых Павел когда-либо встречал. Он легко в одиночку провёл бы расследование, и помощи князя не понадобилось бы. Но не положено духовному депутату мирскими делами заниматься. Так они и нашли убийцу вдвоём. Вернее, втроём, но…

Словно прочитав его мысли, иеромонах поинтересовался:

— Как же поживает наша очаровательная барышня? Говорят, преуспела в торговом деле.

— Преуспела, друг мой. Всем на диво и на зависть. Но мы с ней с тех пор не встречались… к сожалению. А может, и к счастью. А то как хлопнет наша барышня-купчиха ресницами да глянет своими фиалковыми глазами — так и хочется с кем-нибудь на дуэли подраться. Но не судьба, н-да… не судьба. Но не будем о барышнях. Ты где планируешь остановиться?

— Думаю, в Амвросиевом монастыре найдётся для меня келья. Но сейчас поеду с тобой, заодно поговорим по дороге — давно не виделись.

— Я рад, очень рад! А что ты на Вятке делал?

Иеромонах о чём-то задумался и лишь небрежно махнул рукой:

— Кикимору ловили.

— Кого? И как она… кикимора?

— А что тут рассказывать? Кикимора как кикимора… Ты не хуже меня знаешь: там, где человек прошёл, нечисти делать нечего.

Глава 3.

Утро в усадьбе наступало не сразу, а словно нехотя. Рассвет разливался по небу густым, тёплым мёдом, и лишь потом солнце выкатывалось на небосвод, пускало солнечных зайчиков в окна, щекотало ресницы.

Настя проснулась оттого, что луч солнца, пробравшись сквозь щель в тяжёлых бархатных портьерах, коснулся её щеки. Стало тепло и радостно; она тихо рассмеялась от удовольствия, потом открыла глаза и несколько мгновений не могла понять, где находится. Потолок с лепниной, непривычно высокий; запах другой — не утренних плюшек Аграфены, а что-то сладкое, дурманящее: липа, старое дерево и воск нагретых полов.

Девушка села на кровати, поправила простой утренний чепец. В этом доме, где выросла её мать, она чувствовала себя не владелицей серьёзного торгового дела, а маленькой девочкой. Стало вдруг неловко за практичную ткань дорожного платья, которое она выбирала сама, без оглядки на моду. В стенах, помнящих княжну-мать, она ощущала себя самозванкой.

Настя подошла к окну и распахнула створки. Воздух хлынул в комнату — живой и влажный. Перед ней раскинулось то, что называлось усадьбой, а на деле было целым городком. Главный дом, белый, с колоннами, стоял на возвышении, подобно храму. От него в стороны расходились крытые галереи, соединяющие его с флигелями. Слева, за садом, виднелись красные кирпичные стены конюшен, справа — приземистые строения хозяйственного двора. Даже отсюда, с высоты второго этажа, Настя различала дым, вьющийся над кузницей. Жизнь в имении кипела, но совсем иная — замкнутая, независимая от губернского города.

Внизу, прямо под окном, разрослась клумба, где беспорядочно, совсем «не по-благородному», цвели мальвы. Высокие, стройные, они стояли рядами, как гвардейцы в розовых и лиловых мундирах. Крупные цветы тянулись к солнцу, и в их спокойной красоте было что-то успокаивающее, почти домашнее, несмотря на размах поместья.

Настя оперлась локтями о подоконник. Взгляд её скользнул дальше, за пределы усадебного парка. Там, в низине, серебристой лентой извивалась река. Вода блестела на солнце, манила прохладой, но у Насти сжалось сердце. Вчера Наташенька шепнула, что её подругу русалки утащили и стала она теперь русалка — по ночам расчёсывает волосы ивовым гребнем, сидя на ветвях. Неужели там она и утонула, в реке? Нет, вроде про пруд говорили.

— Глупости, — прошептала Настя, но голос её прозвучал неуверенно в тишине комнаты.

Она не верила в шалости мифических существ. Смерть не пахнет волшебством, она пахнет грехом и жестокостью. Именно здесь, в этом заповедном месте, где время словно застыло в янтаре лета, эти мысли особенно пугали.

Внизу, на гравийной дорожке, появилась баба с большой лейкой. Она медленно поливала клумбы; вода, падая на цветы, сверкала россыпью бриллиантов. Тишина стояла такая, что слышно было, как льётся вода и где-то рядом жужжит шмель, запутавшийся в чашечке мальвы. Казалось, усадьба спит, оградив себя от внешнего мира высокими заборами и густыми липовыми и дубовыми аллеями. Но Настя знала: тишина старых поместий обманчива. Стены имеют уши, а старые грехи, как и старые деревья, пускают корни глубоко.

Она провела рукой по раме. Дерево было гладким, отполированным поколениями ладоней. Её мать жила в этой комнате. Смеялась, плакала, смотрела в то же окно, ожидая сватов или вестей из города. Настя вдруг остро почувствовала своё сиротство. Не то, что осталось после смерти родителей и трагической гибели брата, а более глубокое, родовое. Она была здесь чужой и своей одновременно. Княжеская кровь звала её остаться, раствориться в этой красоте, забыть о счетах и долгах. Но кровь купца, закалённая в горниле выживания, требовала быть начеку.