— Сначала я подумал: не самоубийца ли она. Понятно, что на церковном кладбище таких не хоронят — вот родные и закопали за его пределами, но рядышком. Однако меры, принятые для того, чтобы девушка оставалась в могиле, показались мне чрезмерными для несчастной души, лишившей себя жизни. Коса и кандалы — либо свидетельство настоящего страха, либо чьё-то намерение навсегда опорочить эту молодую женщину. В любом случае, независимо от того, умерла ли она своей смертью или была убита, её кончина подозрительна.

— Хорошо, убедил. Постарайся обойтись без огласки. И… ты уверен, Павел Александрович, что надо беспокоить владыку?

— Уверен. Священник там странноват. Явно из хорошей семьи, образованный, похоже, не местный. И при этом мракобес. Как бы не перепугал народ и не начал мешать. Думаю, поддержка не помешает. Да и без неё тамошние церковные власти могут воспрепятствовать нашему расследованию — это их территория, не наша.

— С владыкой я поговорю. Собирайся. Но долго там не задерживайся — есть другие дела.

* * *

Матушка недовольно поджала губы.

— Ты только вернулся на рассвете — и опять в дорогу? Павел, нам надо серьёзно поговорить. В твои годы пора уже задуматься о своей семье, о более размеренной жизни.

— В мои годы? Увольте, матушка. В мои годы как раз пора узнать жизнь со всех её сторон, а уж потом…

— Я говорила с княгиней Долгорукой. У неё очаровательная дочка, в детстве вы с ней играли. Они как раз недавно вернулись из Москвы — я пригласила княгиню нанести нам визит.

Гагарин хмыкнул, чмокнул мать в щеку и ретировался в свои комнаты, где нашёл дорожную сумку уже собранной. Собственно, нужно было лишь заменить одежду на чистую.

Неплохо бы подремать после бессонной ночи, но хотелось поскорее добраться до Богородицка. Есть ли там приличный постоялый двор? На гостиницу рассчитывать явно не приходится… Интересно, направит ли серафимовский епископ кого-то ему в помощь и как сложатся их отношения? Или пошлёт записку местным духовным властям, а депутата не приставит? Возможно, так и лучше.

Священники-депутаты с духовной стороны привлекались к расследованию дел, касающихся духовных лиц. Их назначали церковные власти из числа опытных священников с хорошей репутацией в каждом благочинном округе. Если дело не терпело отлагательств или необходимо было производить исследование по горячим следам, гражданское начальство могло приступить к следствию немедленно, но в присутствии депутата с духовной стороны, а при крайней необходимости — и без него. При этом дальнейшее производство формального следствия по преступлениям и проступкам духовных лиц принадлежало исключительно полиции, однако в присутствии духовного депутата.

При вступлении в должность депутаты принимали государственную присягу, руководствовались ведомственной инструкцией и процессуально-правовыми нормами. Они информировали духовные власти о ходе курируемого дела и обладали правом голоса при вынесении приговора. Также они выступали в качестве увещевателей — «увещевали с прещением Страшного суда Божия», чтобы подследственный говорил правду. Для верующего, совестливого человека, знающего за собой грех преступления, увещевание становилось тяжким испытанием, хотя это не всегда срабатывало, если речь шла о закоренелых преступниках.

В расследовании, подобном нынешнему, участие депутата не обязательно, но раз странное захоронение произведено почти на территории церковного кладбища и явно связано с какой-то чертовщиной — могут и прислать.

Камердинер отвлёк князя от размышлений, постучав в дверь:

— Ваше сиятельство, вас тут спрашивают. Я позволил себе провести гостя в библиотеку…

Гагарин вошёл в библиотеку. Человек в тёмной одежде стоял спиной к двери и рассматривал что-то на книжных полках. Обернулся — и Павел глазам своим не поверил. Потом рассмеялся, шагнул вперёд, распахнув дружеские объятия.

— Ты? Но откуда… Ты же в Москве!

— На самом деле я везде — такая у меня служба. — Рассмеялся в ответ иеромонах Филарет. — Говорят, у тебя новое странное происшествие?

— Но откуда? Как?

— Никакой мистики, друг мой. Я возвращался в Москву из Вятки, а другого пути, чем через Серафимовск, не придумали. Заехал к владыке с визитом вежливости — ноги, так сказать, размять, — а тут такое дело. Разве я мог остаться в стороне? Так что там стряслось? Водяницы, говоришь, русалки?

— Думаю, ты последний человек, кто верит в русалок. Читал роман Полидори? Хотя что я спрашиваю — есть ли что-то, чего ты бы не читал?

— А зачем нам Полидори, когда у нас есть «Песни западных славян» Александра Сергеевича Пушкина? Читал его стихотворение «Вурдалак»?

— Каюсь, не читал. Что, и он до упырей добрался?

— Добрался. Только не расслышал сербское слово «вукодлак», так и стал упырь вурдалаком. Почитай — милейшее стихотворение. Собственно, о том, что мерещится одно, а на деле оказывается совсем другое.

— Непременно почитаю. Так ты со мной?

— С тобой, друг мой. Разве ж я тебя оставлю на растерзание упырям-водяницам!

Гагарин просиял. О таком он и мечтать не смел.