— Лид! Да очнись ты! Пока не родила, уходи, родишь, он тебя никуда не выпустит.

Нина опустила глаза и покачала головой, как-то горько усмехнулась, проводя языком по нижней губе.

— Господи, какая я дура, я настолько идиотка, что посчитала, что ты другая, не такая, как я. Которая не будет молчать, не будет терпеть, которая уйдёт.

Я точно была не такая, как она и её подруги из высшего света света, где все мерцает от блеска софитов и переливов граней драгоценных камней. Где честь оценивается миллиардами приданого, который готов заплатить отец за свою дочь. Где слово измена не вызывает резонанса и шока.

Потому что так принято в этом мире.

Все друг другу изменяют: женщины — тихо, подло, мужчины в большей степени открыто, с особым цинизмом, проходясь лезвием по семьям.

Нина была права, я не из этого мира. Но и рушить мир своего супруга, которому я по-прежнему верила, даже несмотря на фотографии, я не могла.

— Я не знаю, что тебя толкнуло рассказать мне все.— Я посмотрела в сторону, провела кончиком пальца по подбородку. Заправила за ухо кудрявый локон. Андрей боготворил мои волосы.

— Ты не рыжая, ты золотая. — Он пропускал их через пальцы. И подолгу смотрел, как они сияют в бликах солнца. Запрещал мне отрезать их. Говорил, что для него очень важно, чтобы я оставалась такой, какой он меня впервые увидел.

Если все то, что мне сейчас показала Нина, окажется правдой, то это будет страшнее, чем, если бы он меня сам прирезал.

Живот стал тяжёлым и жёстким.

Я опустила руку и погладила снизу, стараясь успокоить малыша.

Слезы подступали слишком резко, поэтому я хотела быстрее закончить это чаепитие.

— Какая мотивация у меня? — Нина смотрела в глаза. Она тряхнула волосами, едко призналась.— Да чтоб хоть одной дурой в этом мире стало меньше.

— Мы с тобой не подруги, — тихо ответила. — Мы с тобой встречались только на официальных приёмах. Ты со своим мужем, я со своим. Я сомневаюсь, что ты испытывала ко мне какие-то тёплые чувства. Поэтому, прости, я тебе не верю. Все, что я сейчас увидела, это фальсификация, подлог, провокация, да, все, что угодно, только чтобы фамилия Дмитриева сияла ярче звёзд на первых страницах газет.

Нина откинулась назад и зажала ладонью рот, захохотала и хохотала так долго, что я успела за это время медленно вылезти из-за стола, осторожно придерживая большой, выпирающий вперёд живот.

Мне действительно рожать через неделю.

Андрей бесился и психовал, говорил, чтобы я не смела никуда выходить из квартиры, была б его воля, он уже месяца два назад запер меня в каком-то отдалённом санатории, где я была под присмотром врачей и медперсонала. Но, несмотря на такую долгожданную беременность и достаточно тяжёлую, я все-таки уговорила его не поступать со мной так. Потому что мне важно было последние дни срока быть рядом с ним, чтобы не так страшно было, а мне очень страшно.

Я боялась за свою беременность.

Добавляло остроты в эту историю, что мы с Андреем десять лет в браке, это первая беременность, хотя планировали мы её уже через пять лет после замужества.

Когда я отучилась, хоть Андрей был против, когда у него стабилизировался бизнес, когда уровень его дохода стал зашкаливающим.

Но, к сожалению, сначала умерла бабуля.

Умерла страшно, упав в обморок в своей квартире. Когда я не смогла до неё дозвониться, то бросила абсолютно все и поехала. Она пролежала в проходе между коридором и залом больше трех часов, была скорая, были мои слезы и молитвы, и голос Андрея, звучавшего над ухом:

— Слезами ты никому не поможешь, Лида, если ты продолжишь упиваться истерикой, ты, бабуле не сделаешь лучше.

Андрей относился к моей бабушке с холодным уважением: не сюсюкал, не давился от восторгов. Рассуждал, что это единственный близкий мой человек, и он по определению обязан её любить, другого варианта не дано.

Много лет спустя я поняла, что обязательства это не то, что говорит о чистоте чувств. Поэтому Андрей оставался единственным здравомыслящим человеком в ситуации, когда я не вылезала из больницы, когда я ходила, умоляла врачей помочь, только помочь невозможно было — обширный инсульт.

В какой-то момент бабуля пришла в себя. И, плача, стала разговаривать.

— Алена, Алена! Почему ты так рано ушла, почему?

Алёна — это моя мама, которая умерла от пневмонии через несколько лет после того, как меня родила. Она работала в заводской столовой и для того, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, работала в несколько смен. Часто оставалась в ночную. Когда стала кашлять, посчитала, что просто простыла, но она не просто простыла…

Глядя на бабушку, которая задыхалась и плакала, придя в себя, я понимала, что она от меня уходит, потому что она видела свою дочь.

Я оказалась права, бабуля ушла через три дня.

Я цеплялась пальцами за её койку в больнице и глядя на врачей растерянным взглядом умоляла сделать хоть что-нибудь.

Они сделали — позвонили Андрею.