Свечение полоски уже угасало. Он надеялся найти какой-нибудь орган, который можно было бы растереть для получения пасты, но ничего не нашёл. Почему это свечение исчезало и как зверь его создавал? Почему у червей его было в таком изобилии и почему у них оно не исчезало?

Чтобы проверить снова, он отрезал кусочек светящегося мяса и бросил за борт. Он пошёл ко дну. Медленно, но пошёл. Раньше он плавал. Да, это свечение исчезало очень быстро. Он сделал запись в книжке, затем почувствовал себя глупо. Кто он, писец? Он траппер, а не учёный, и такие вопросы не для него.

Вздохнув, он проверил воду. Мотор быстро справился, выпарив кровь, оставив липкий осадок — и наполнив его канистры водой с запасом на добрую неделю. Он добавил нагревательную пластину к устройству и использовал её, чтобы поджарить змеиный стейк, обжарив его с маслом и специями, стараясь не разбудить птиц.

Полезная штука этот двигатель. Ещё одно напоминание, что прогресс не так уж плох. Мачете заменили обсидиановые или каменные ножи. Моторы заменили вёсла. Но однажды эта поступь прогресса превратила его в то, что больше не нужно. Прогресс — это волна. Сначала она подхватывает тебя и несёт, но стоит соскользнуть с гребня — и ты разбиваешься о прибой и, возможно, уже никогда не вынырнешь.

Прогрессу нет дела до людей, которые не задают вопросов. Но… если быть честным с самим собой, такие вопросы всегда — по крайней мере отчасти — им двигали. Он, человек, принёсший птенца не-авиара к пруду и скормивший ему червей. Он всегда притворялся, что ненавидит перемены, но сам был их частью с самого начала.

Технологии — это волна, да, и она приходит наводнением. Она утопит не только его, но и весь его народ, если они не будут строить дома всё выше и выше, чтобы выжить. Всё выше, выше, до самых звёзд.

Стейк был хорош. Менее рыбный, более сытный, похож на свинину. В крайнем случае, прокормил бы и птиц. Они были всеядны, технически, хотя он никогда не слышал, чтобы авиары, кроме Сак, любили мясо, разве что червяка могли съесть.

Он приготовил ещё несколько стейков — так они лучше хранились — а затем попробовал кусочек светящейся полоски, просто чтобы узнать, какая она на вкус. На вкус хуже, более жёсткая, кожистая.

Он заглушил мотор, убирая посуду. Он знал, что от него пахнет ужасно, но в долгом путешествии это было не в новинку. Но при таком дефиците воды, как он будет мыть посуду? Если только он не научится очень хорошо охотиться на черепозмеев — и не найдёт источник топлива — у него никогда не будет достаточно воды, чтобы тратить её на мытьё посуды или даже нагревательной пластины.

Он вернулся к веслу, но руки всё ещё не восстановились. Вскоре он обнаружил, что привязывает его на место, а затем ложится на дно лодки. Здесь можно было устроить местечко, откинув одно из сидений, устроившись среди снаряжения. Уютное спальное место, будто сама лодка обнимала его.

Ему не хватало ощущения качки на настоящем море, но в этой неподвижности было что-то своё. Безмятежность плавания в буквальном ничто. Абсолютная тишина. Наедине со своими мыслями в просторе, широком, как человеческое воображение. Дома всегда был шум. Не просто звуки, а шум. Негде было от него скрыться, даже в том месте, что когда-то было самым опасным на планете.

Тишина.

Прекрасное ничто.

Спокойная безмятежность.

Гул.

Глаза Заката распахнулись.

Гул.

Он вскочил на ноги, хватаясь за бинокль. Птицы проснулись, Рокке укоризненно чирикнула на него — но Сак чувствовала его тревогу. Она оставалась тихой, зорко наблюдая, пока он обшаривал взглядом бесконечный горизонт.

Ничего. Он посмотрел вниз, потом вверх. Ничего.

Он взглянул на Сак.

— Я что-то слышал, — прошептал он.

Рокке вопросительно чирикнула.

— Да, я… может, мне показалось.

Он закрыл глаза, прислушиваясь. Наверняка это его воображение. Здесь нечему...

Гул.

Словно мягкий пульс. Раньше этого не было, правда? Он спал так каждую ночь, в тишине, слушая и размышляя. Он бы услышал. Он был уверен.

Даже сейчас он едва слышал.

Гул.

Что изменилось? Что…

Его взгляд упал на слегка окровавленный брезент, который он свернул и повесил сушиться на борт. Он съел мясо.

От пруда к червям, к птицам. Свет переходит к каждому, кто его ест.

Отец… Неужели…

Неужели это так просто?

Он бросился к банке с пастой из червей, которую перед сном закрепил на месте. Он выдернул её, свечение осветило руку, сделало пальцы кроваво-прозрачными. Птицы заверещали от его внезапного движения.

Он макнул палец, затем — собравшись с духом — съел пасту. Вкус был отвратительным, разумеется. Он запил его свежей водой и стал ждать. Достаточно долго, чтобы почувствовать себя дураком. Он сходит с ума? Ест перемолотых червей, которыми мажут днище...

Гул.

Гул.

ГУЛ.