Это прозвучало убого, но я не смог придумать ничего другого. Я продолжал хмуриться, как будто это могло скрыть то, что было у меня на уме, но у меня было стойкое ощущение, что девчонка не ведется на это. По крайней мере, она не обращала на это внимание. Чем дольше она поглаживала мою шею, тем румянее становились ее щеки.

Она остановилась, а я наблюдал за ней, гадая, что стало причиной ее улыбки, и задаваясь вопросом, какого черта я улыбаюсь ей в ответ. И она это заметила.

— У тебя замечательная улыбка.

Она взяла мое лицо в свои ладони, а я обратил внимание на ямочки на ее щеке.

— Она мне нравится.

Затем, в одно мгновение, она вновь стала сосредоточенной и властной, как сам черт.

— Закрой глаза.

Это требование прозвучало мягко, с легким намеком на что-то скрытое между каждым слогом, словно она хотела добавить «пожалуйста», но так и не сделала этого.

— Здесь чувствуется напряженность.

Она коснулась ногтями моей шеи, а я глубоко вдохнул, наслаждаясь ее запахом, и тем, как ее мягкие, уверенные прикосновения действуют на мои зажатые мышцы.

— Здесь так много напряжения…ты не…Ты плохо спишь, не так ли?

Когда я открыл глаза, готовый ответить ей, она провела пальцами по моим векам, заставляя их оставаться закрытыми.

— Не открывай.

Я не стал отмахиваться от ее рук. Она действовала на меня как какое-то джуджу, и, клянусь своей гребаной жизнью, я не был в состоянии остановить ее. Да я и не хотел.

— Поэтому я и пришел к тебе. Твоя музыка…

— Это цистерцианские монахи из Штифт Хайлигенкройца14. Точнее, их песнопения. Они меня расслабляют. Тебе стоит попробовать послушать…

Я открыл глаза, забыв про ее запрет.

— Меня подобное не расслабляет. Вот почему я и постучал в твою дверь.

— А что могло бы?

Она ничего не сказала на то, что я открыл глаза. Только ее руки расслабились на моих плечах на какое-то мгновение.

— Какая музыка могла бы помочь тебе расслабиться?

— Колтрейн.

Она нахмурилась, выпрямив спину, поглаживая мои мышцы сильнее и настойчивее, и я понял, что она делает это, чтобы не смотреть на меня. Я не мог определить выражение ее лица.

— Ты не любишь джаз?

— Что? Нет, нет, люблю.

Она слегка смутилась, но после ее черты быстро обрели прежнюю мягкость.

— My świenty dziadek.

Я нахмурился, и она извиняюще взмахнула рукой.

— Прости. Я имела в виду — мой прадед. Наша семья из Польши. Иногда какие-то слова и фразы вырываются сами по себе. Так вот, он очень любил Колтрейна.

Она улыбнулась, вспоминая.

— Он, бывало, сидел в своем кабинете, курил сигару, потягивал бурбон и слушал альбом Колтрейна «Спиричуэл». Иногда это был Луи Армстронг, если он, по его словам, хотел «окунуться в атмосферу Нового Орлеана».

Казалось, она потерялась в этих воспоминаниях. Ее лицо было одновременно ласковым и печальным.

— Он мог делать это часами.

— Почему это вызывает у тебя грусть?

Мои слова заставили ее взглянуть на меня, словно она, либо была удивлена тем, что была настолько откровенна, либо тем, что я был настолько наблюдательным.

— Он умер. В прошлом месяце.

Она вздернула подбородок, и ее лицо разгладилось, когда она вновь сосредоточилась, потянулась ко мне, и провела пальцами вдоль моего тела, не касаясь кожи.

— Ему было больше ста лет, и я…очень его любила.

Она пожала плечами, с усилием выдыхая, как будто исключительно по необходимости.

— Теперь Колтрейн навевает на меня легкую грусть.

— Колтрейн и должен вызывать грусть.

Она надавила на мои плечи, и я откинулся на подушки, не придавая значения тому, насколько странно, что я позволяю этой девушке прикасаться ко мне, полностью доверившись, и не пытаясь отгородиться.

— Это то, что делает с тобой хорошая музыка.

Она убрала руки, наклонив при этом голову так, словно не совсем правильно меня расслышала.

— Хорошая музыка заставляет тебя грустить?

— Нет. Хорошая музыка заставляет тебя чувствовать.

Для меня всегда все было именно так. Джаз, блюз, возможно, по-настоящему хороший рэп, такой как Раким15, «П.И16.» или Коммон17 — ритмы старой школы, которые были гораздо глубже, чем то хвастливое кривляние, которое большинство современных исполнителей демонстрировало сейчас. В те времена тексты были посвящены внутренней борьбе и воспеванию красоты того, кем мы являемся и куда следуем. Музыка должна быть стихийной. Она должна быть проникновенной. Все эти мысли проносились в моей голове, но я не собирался читать проповеди какой-то незнакомой красотке, той самой, которая каким-то образом умудрилась завалить меня на спину, окутав меня своим благоуханием и касаясь пальчиками, проделывая со мной какую-то новомодную эзотерическую херню, вспоминая при этом своего дедушку и его вечера с Колтрейном. Черт, я пришел сюда только для того, чтобы заставить ее выключить эти придурочные песнопения. И я это сделал. Мне просто нужно было сбросить пар.

Тогда какого дьявола я не мог сдвинуться с места?

— Возможно.

Прозвучало неуверенно, словно она не прониклась тем, что я сказал.