— Не знаю. Несколько лет назад я прилетел в Петербург, сидел в баре с друзьями… с теми, по кому раньше скучал.

Я слушаю.

— И ни один из них не сказал ничего, что меня бы зацепило.

Я моргаю.

— И у меня щелкнуло. Я понял, что единственное, что связывает меня с Петербургом, — семья. А семья со мной в любой точке мира, где бы я ни был. И я решил: все. Я строю жизнь здесь.

Илья берет мою руку и целует тыльную сторону ладони.

— И еще… у меня слабость к девушкам.

Я прищуриваюсь.

— Во множественном числе, Илья.

Он наклоняется ближе и беззвучно «говорит» губами:

— Девушка.

Мы идем молча какое-то время.

— А искусство? — спрашиваю я.

— Ага, — он улыбается так, будто ждал этого вопроса. — Я собираю картины с тех пор, как у меня появились первые карманные деньги.

— Почему?

Он поднимает брови, будто ищет слова.

— Они меня зовут.

— Как это?

Илья смотрит на поля, выбирает формулировку.

— Как будто я чувствую эмоции художника в момент, когда он писал свою работу.

Он наклоняется, срывает полевой цветок и протягивает мне. У меня сжимается сердце.

— Есть одна художница, например. Маргарита Бушуева. Я на ней… помешан.

Я хихикаю.

— Мне ревновать?

— Она старенькая, — улыбается он.

— Насколько?

— Не знаю… под девяносто. Я ищу ее, потому что понимаю: времени мало.

— Зачем ты ее ищешь?

— У меня почти все ее картины из тех, что на виду. Не хватает трех. Но есть еще, которые где-то в частных коллекциях или на складах. Я хочу найти ее, пока она жива, предложить выкуп, чтобы они не пропали.

— Почему они такие особенные?

— Потому что… все в них особенное. — Он улыбается. — Звучит смешно, но я не могу это объяснить. Я могу часами смотреть на них — и мне все равно мало. Как будто они разговаривают со мной.

Он протягивает еще один маленький розовый цветок, будто ему неловко за собственную откровенность.

— Спасибо, — тихо говорю я.

— Я чувствую связь с автором, — он пожимает плечами. — Может, это звучит глупо, но иногда мне кажется… мы знали друг друга в другой жизни.

По рукам бегут мурашки. И неожиданно у меня наворачиваются слезы. Я быстро моргаю, пытаюсь спрятать это.

— Ты чего? — он хмурится.

Я пожимаю плечами, смущаясь.

— Ничего. Просто… это, наверное, самое красивое, что мне когда-либо говорили. Ты должен найти эту женщину и сказать ей это лично. Представляю, как ей будет приятно.

Он усмехается.

— Большинство людей думают, что я сумасшедший.

— А я думаю, что это… — я ищу слово. — Волшебно.

Он улыбается чуть смущенно.

— Может, я просто гоняюсь за призраком.

Я распахиваю глаза.

— Ну тебя уже гоняли утки. Так что… опыт есть.

Он тянется ко мне, чтобы схватить, а я вырываюсь и бегу вверх по холму. Он рычит и бежит следом, а я смеюсь так громко, что ветер разносит смех по холмам.

Этот день был лучшим. И тот, кто назвал это место «Зачарованным», попал в точку: я правда зачарована.

Понедельник. Одиннадцать утра.

Я сижу в переговорке вместе с коллегами и жду Илью на ежемесячное совещание. После этих выходных я как на облаке — легкая, счастливая, будто мир снова хороший.

Илья входит. Спина идеально прямая, синий костюм сидит безупречно. Волосы чуть растрепаны — такой «идеальный беспорядок». Его взгляд находит мой через весь стол.

— Доброе, — говорит он и закрывает дверь.

Илья заполняет собой комнату мгновенно. Сила. Давление. Власть, в чистом виде. У меня в животе сладко сжимается. Господи, я реально фанатею от своего начальника.

Он ставит ноутбук на стол.

— Как прошли выходные? — спрашивает он, оглядывая всех.

Все начинают отвечать, кто-то смеется, кто-то перебрасывается фразами.

Я не выдерживаю.

— А у вас?

Илья смотрит прямо на меня и выдает такой взгляд «иди сюда», что у меня сердце подпрыгивает.

— Исключительно хорошо.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не улыбаться как дура. Соберись, Катя. Тормози.

Илья листает заметки с прошлого совещания… и меня вдруг пронзает резкая боль внизу живота. О нет! Месячные.

Я закрываю глаза. Только не сейчас.

Совещание идет дальше, боль накатывает волнами, кожа становится влажной. Илья стоит у доски, что-то пишет маркером, рассказывает, а у меня перед глазами начинает плыть. Живот скручивает так, что я сгибаюсь. Больно.

Илья смотрит на меня, в его лице мелькает тревога, хотя он продолжает говорить.

Я резко встаю.

— Простите… мне нужно выйти, — шепчу я сквозь боль.

— Все в порядке? — хмурится он.

— Мне нехорошо, — быстро говорю я и вылетаю из переговорки. — Я потом посмотрю протокол.

Я почти бегу на свой этаж, хватаю сумку и лечу в туалет.

У меня нет сил на это… вообще.

Илья

Я звоню Кате в кабинет — не отвечает. Что-то не так.