Когда я была подростком, мы могли часами сидеть вместе: она вышивает, я рисую. Мы болтаем, смеемся, слушаем музыку. Я вспоминаю, как заставляла ее включать Алсу по кругу, пока она не начинала ворчать, — и все равно улыбалась.

Я беру набор с уткой и неожиданно улыбаюсь шире. Утки… Его утки. Эти сумасшедшие девочки, которые однажды на него накинулись, и он орал так, будто его атакуют дикие волки.

Я прижимаю набор к груди. Может, мне правда научиться вышивать? Как дань уважения маме.

— Художественные материалы сегодня со скидкой пятьдесят процентов! — кричит женщина с другого конца зала.

— Спасибо, — отвечаю я. — Я не рисовала со школы.

— Начинайте снова, — улыбается она. — Это лучшее лекарство.

Хм. Если я учусь вышивать, почему бы не попробовать и рисовать? Я вообще не художник… но это даст мне ощущение, что мама рядом.

Она всегда говорила, что каждая моя новая работа, — самая любимая. Разве не все мамы так делают?

Я беру кисти, маленький набор красок, потом подхожу к холстам и морщусь. Дорого.

Мама правда платила за это столько? Я улыбаюсь, понимая, почему: чтобы я сидела рядом с ней, пока она вышивает. У нее был план.

Я беру маленький холст, его проще будет исправить, если я все испорчу.

Расплачиваюсь — и почему-то уже жду завтрашний день. Вернусь с пляжа, начну учиться вышивать. Как мама. Странно… но мне хорошо.

Илья

— Ваши картины приехали, Илья Сергеевич, — говорит Андрей, заглядывая в кабинет.

Я поднимаю глаза от ноутбука.

— Что?

— Коллекция Маргариты из хранения. Я знаю, как вы по ней скучали.

Меня передергивает.

— А… — я делаю паузу.

Я не хочу видеть эти картины. Я ушел от Кати из-за них. Теперь они напоминают только о том, чего у меня больше нет. О моей девочке.

— Андрей… — я пытаюсь нормально сформулировать, но получается сухо, — пожалуйста, отправь их в мою городскую квартиру.

Андрей явно удивлен.

— Но…

— Никаких «но»! — резко перебиваю я. — Я не хочу, чтобы они были в доме.

Он смотрит на меня, хмурясь.

— Это все, Андрей, — отрезаю я.

— Хорошо, Илья Сергеевич.

Дрожа, я вдыхаю воздух и снова утыкаюсь в ноутбук. Все летит в тартарары.

Катя

Я поднимаюсь по дороге к дому и вижу припаркованный фургон доставки.

— Вам помочь? — спрашиваю я водителя.

— Да, я ищу Пинки Леру. Она здесь живет?

У меня сердце пропускает удар. Он знает, где я. Он здесь? Я быстро оглядываюсь по сторонам.

— Что у вас для нее? — осторожно спрашиваю я.

— Письмо, — водитель достает красный конверт.

И я узнаю почерк Ильи на лицевой стороне. Вот это да…

— Да. Это я, — выдыхаю я.

— Распишитесь, пожалуйста. Заказное.

— Конечно.

Я расписываюсь, он отдает конверт.

— Пока, Пинки!

— Спасибо. Пока!

Я смотрю на письмо.

Пинки Лера

XXX, 98

Адлер

Переворачиваю, ищу отправителя.

Эдуард Молчанов

Главный мусоролог всея «Зачарованного»

Я смеюсь.

«Мусоролог»… вот придурок.

Я захожу внутрь и кладу конверт на стол. Я не буду это читать.

Одиннадцать вечера. Я прихожу после смены и первым делом тянусь к конверту. Весь вечер я мучила себя мыслью: что там? Как он вообще узнал мой адрес? Я держу конверт и смотрю на него, как на бомбу.

Ладно. Единственный способ узнать — открыть. Я рву конверт.

Моя любимая Пинки.

Раз уж я не могу тебе позвонить и не хочу превращаться в преследователя из криминальных новостей, я решил сделать по-старому — написать письмо.

Чтобы получить «полный эффект», пшикни на письмо тем спреем, который лежит в конверте.

Я хмурюсь. Что за?.. Я вытряхиваю содержимое конверта, на стол падает крошечный флакончик. Я поднимаю его и читаю наклейку: «Илья Мельников — Любовное зелье».

Я закусываю губу, чтобы не улыбнуться, подношу флакон к носу и закрываю глаза. Это его запах. Его одеколон. Тепло бьет в грудь воспоминаниями.

Я читаю дальше.

Пишу тебе с величайшими новостями: ты официально становишься КБ — «козьей бабушкой».

Я прикрываю рот ладонью и вдруг смеюсь вслух. Что?!

Ветеринар только что уехал и подтвердил мои подозрения: Ромашка, наша козочка, беременна. Срок примерно такой, что малыши появятся через сорок дней. Я не могу дождаться.

Наконец-то хорошие новости.

Надеюсь, у тебя все нормально? И знай: мне невероятно тяжело сдержаться и не приехать к тебе. Очень скучаю.

Навсегда твой Илья. Целую.

Коротко. И почему-то в самое сердце. Оно раздувается, и я снова подношу флакон к носу. Пахнет как дом.

Я перечитываю письмо. Потом еще раз. И делаю, как он просит. Распыляю на бумагу его одеколоном. А потом — с огромной улыбкой, в этом облаке запаха Ильи Мельникова — читаю письмо снова.

Глава 26