Бет отпускает мою руку и роется в своей сумочке, доставая горсть листовок. — Это мне дали в больнице. Это все объясняет, но, если хочешь, можешь поговорить с моим консультантом. Он сможет ответить на любые твои дальнейшие вопросы. — Она протягивает их мне.

— Спасибо. Я кладу их на кофейный столик. — Я просмотрю их позже.

Я замолкаю, и через несколько секунд папа поднимается на ноги, за ним мама, а затем Бет. Я остаюсь сидеть. Мама проходит передо мной и берет меня за подбородок, запрокидывая мою голову назад, пока наши глаза не встречаются.

— Я надеюсь, мы сможем восстановить отношения, о которых я и не подозревала, что они настолько разрушены. За все те разы, когда я заставляла тебя чувствовать себя хуже, я искренне сожалею.

Комок подступает к моему горлу, и я на грани слез. Я останавливаю их, прикусывая губу.

— Я буду на связи.

Папа целует меня в макушку и обнимает маму за плечи. Бет присаживается на подлокотник кресла и заправляет мои волосы за ухо, затем наклоняется, чтобы коротко обнять меня. — Я люблю тебя, Вик. Я совершила кучу ошибок, но если я справлюсь с этим, я обещаю, что как-нибудь заглажу свою вину перед тобой.

Невозможно говорить без того, чтобы не разрыдаться. Я могу только кивнуть, но когда до меня доносится щелчок закрывающейся двери, я подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками и выплакиваю глаза.

Глава Тридцать первая

Николас

Я не был в доме семьи Виктории с тех пор, как мы поженились, и когда я проснулся сегодня утром, у меня не было намерения навещать ее сегодня. Все изменилось, когда я вернулся в Оукли со встречи с Ксаном, Кристианом и руководителем службы охраны труда и нашел свою жену в слезах, с кучей листовок о донорстве почек на кофейном столике.

Виктория не знает, что я здесь. Она бы умоляла меня не приезжать, оставить все как есть, но, несмотря на то, что ее мать и отец повторяют банальности типа «Мы любим тебя», на песке есть черта, которую нужно провести, и я здесь, чтобы, блядь, убедиться, что это так. Кровью, если потребуется.

Бэррон ждет в машине с Солом, пока я подхожу к входной двери и стучу. Отвечает Филипп, бросает один взгляд на мое лицо и отступает. Не дожидаясь официального приглашения, я вхожу в дом и направляюсь прямиком в гостиную справа от прихожей. Лаура сидит в кресле и вяжет. Никаких признаков Элизабет.

— Лаура. — Это краткое приветствие, и оно попадает в цель. Она роняет вязальные спицы, и клубок шерсти, лежавший на подлокотнике кресла, падает и, покатившись по полу, останавливается у камина.

— О, Николас. — Она смотрит мимо меня, и когда видит, что я оде, ее лицо вытягивается. — Я полагаю, ты здесь, чтобы поговорить о Вики.

— Нет. Я здесь, чтобы сообщить, что вам запрещен въезд в Оукли. Служба безопасности проинформирована.

— Запрещено? Ты не можешь этого сделать, — возмущается Филипп.

— Я могу, и я это сделал. Я не позволю тебе давить на Викторию. Я, блядь, сказал тебе вчера вечером отвалить к чертовой матери, и что я обнаружил, когда вернулся домой со встречи сегодня днем? Моя жена в слезах и стопка листовок о пожертвовании почек на моем кофейном столике.

— Мы не собирались давить на нее, — говорит Лаура, бессмысленно ссылаясь на то, что я не могу ни слушать, ни интересоваться. — Мы пришли извиниться.

— И так получилось, что ты выпустила эти листовки, как гребаный фокусник вытаскивает кролика из шляпы.

— Все было не так. — Она начинает грызть ногти и смотрит на Филиппа в поисках совета. Проблема с Лаурой и Филиппом, однако, в том, что она всегда была главной. Филипп — порядочный парень, но он бесхребетный. Он доказывает это, опуская взгляд и переминаясь с ноги на ногу.

— Вики сказала, что не знала, о чем идет речь, и именно поэтому Бет дала ей листовки.

— Конечно, она это сделала. — Я фыркаю, обводя взглядом комнату. — А где Элизабет?

— Она ушла домой. Я сказала, что мы дадим ей знать, если будут новости.

Повезло, что Элизабет здесь нет. Возможно, я задушил бы ее до смерти и спас Викторию от необходимости принимать это решение вообще.

— Это последний раз, когда ты видишь Викторию, пока она не примет решение. Мне все равно, если это займет неделю, месяц или гребаный год.

— У Бет нет года, — тихо говорит Лаура.

Если она надеется задействовать мой ген сострадания, ее ждет разочарование. У меня его, блядь, нет. Ни для Элизабет, ни для ее родителей.

— Мне все равно. Знание того, что здесь бомба замедленного действия, не меняет моего решения. Я не допущу, чтобы на мою жену оказывали какое-либо давление, и поскольку вы доказали, что вам нельзя доверять, я принял соответствующие меры, чтобы обеспечить ее защиту.

— Пожалуйста, мы можем...?

— Я сам найду выход. — Я не жду, пока услышу окончание апелляции Лауры. Я выхожу из комнаты, захлопываю за собой входную дверь и забираюсь на заднее сиденье машины.

Бэррон выгибает бровь. Он работает со мной так долго, что больше похож на члена семьи, чем на сотрудника, но я не в настроении. Когда я сердито смотрю на Сола и рявкаю: «Оукли», Бэррон угадывает мое настроение и выпрямляется на сиденье, поджав губы.