Моя грудь сильно сжимается. Я сажусь рядом с ней, обнимая ее руками. Она безвольная, то, как она прижимается ко мне, и когда ее плечи начинают дрожать, я понимаю, что она снова плачет. Новая волна отвращения к Элизабет захлестывает меня. Злоба, стоящая за тем, что она сделала, достаточно плоха, но она подняла это на другой уровень. Я не могу собрать в себе ни единой гребаной клеточки сострадания к ней — даже когда именно ее эгоизм подарил мне Викторию.

Гладя ее по волосам, я позволил ей всхлипнуть у меня на плече. Как только она выдыхается, я несу ее в постель, раздеваю, укладываю под одеяло и жду, когда она уснет.

Когда ее дыхание наконец выравнивается, я оставляю ее в постели и иду искать папу. Я нахожу его в кабинете. Дядя Джордж тоже там, вместе с Ксаном и Кристианом. У всех четверых такое же ошеломленное выражение лица, как, полагаю, и у меня. Все это время я искал убийцу Элизабет, и это была подстава. К тому же чертовски хорошая. Меня одурачили.

— Как Виктория? — спрашивает мой отец.

Я засовываю руки в карманы брюк. — Разбита. Я уложил ее в постель. Сейчас она спит.

— Неудивительно, — дядя Джордж встает и хлопает меня по плечу. — Бедная девочка. Нам всем придется собраться вокруг и убедиться, что с ней все в порядке.

— Ну и вынос мозга. — Это от Ксана.

Я поворачиваюсь к брату. — Ты думаешь, это бред? Элизабет, восставшая из мертвых, — это еще не вся история.

Его брови приподнимаются на дюйм. — О?

— Да. Ее дорогой сестре нужна пересадка почки, и угадай, от кого она ее хочет? — Я не могу сдержать гнев, съедающий меня изнутри, и не дать ему выплеснуться наружу. Если Виктория пойдет на это, я не уверен, что буду делать. Страх потерять ее душит меня.

— Да иди ты на хер, — говорит Кристиан. — Боже, одно дело — иметь наглость, но это уже просто запредельный пиздец.

— Расскажи мне об этом. — Я прохожу в угол папиного кабинета и наливаю себе на три пальца виски. Если я не сдержу свой гнев, я могу потерять его. Я балансирую, и не потребуется много усилий, чтобы подтолкнуть меня к краю.

— Что она собирается делать? — Спрашивает папа.

— Я не знаю. — Я осушаю напиток одним глотком, затем снова наполняю его. Нянча его, я опускаюсь на старый папин «Честерфилд», который он отказывается менять на более новую модель, кожа скрипит при каждом моем движении.

— Лаура и Филипп знают?

Я пожимаю плечами. Они не являются моим приоритетом. Моя жена — да. — Судя по тому, что сказала Виктория, Элизабет планировала пойти и повидаться с ними в следующий раз.

— Ужасный шок для них. — Дядя Джордж возвращается на свое место у камина. — Ужасный.

— Ужасно для них? Ужасно то, что эта чертова нахалка Элизабет возомнила, будто может восстать из мертвых и потребовать гребаную почку. — Я не часто ругаю свою семью, но мой гнев неистовствует, как будто мою кожу натерли сыром.

— Николас. — Папа наклоняется вперед и касается моего колена. — Я понимаю, что ты злишься, и у тебя есть на это полное право, но это будет шоком для родителей Элизабет. Я не могу представить, что будет у них на уме.

Я знаю, к чему он клонит, но прямо сейчас я не могу вызвать к ним никакого сочувствия. Я просто не могу. Я ставлю нетронутый бокал со вторым виски на кофейный столик и встаю. — Знаешь, я не думаю, что могу сейчас находиться среди людей.

Они отпустили меня без возражений. Я направляюсь в спортзал и, за неимением сменного спортивного снаряжения, раздеваюсь до боксеров и вымещаю свою ярость на боксерской груше. Через пятнадцать минут моя кожа покрыта трещинами и волдырями, с меня капает пот, но я чувствую себя немного спокойнее. Я возвращаюсь наверх, бросая извиняющуюся улыбку паре сотрудников, которые косятся на меня, когда я проношусь мимо них в промокшем от пота нижнем белье.

Я направляюсь прямиком в спальню. Кровать пуста, но в ванной течет вода. Я снимаю свои пропотевшие боксеры и встаю под струю воды вместе со своей женой.

Обхватив ее за талию, я прижимаю ее к себе спиной, и мы стоим там, под струями дождя, ничего не говоря. Я думаю, должно пройти минут десять-пятнадцать, пока она позволяет мне обнять себя, прежде чем наклоняется вперед и выключает воду.

Извиваясь в моих руках, она убирает мокрые волосы с моего лба. — Я не знаю, что делать, Николас.

От ее потерянного, обезумевшего выражения лица у меня разрывается грудь. Я хочу все исправить для нее, но мое решение состоит в том, чтобы увезти ее отсюда, запереть, если потребуется, до тех пор, пока Элизабет не исчезнет из нашей жизни. Я не чувствую ни капли вины за то, что испытываю такие чувства. Мне было наплевать на Элизабет Монтегю. Она заслуживает каждую унцию моего гнева и даже больше. Сочувствие никогда не было моей сильной стороной, но с ней оно перешло прямо в негатив.