Но утешения нет. Тревога просто сменила форму. Да, мы нашли Дэш, да, она жива... но как, черт возьми, она оправится после такого?

— Мне нужно позвонить Ноа, — говорит дядя Джекс. — Он должен быть здесь.

Черт. Мы больше не можем скрывать это от остальных.

— Дэнни... — шепчу я отцу.

— Она знает. Я держала её в курсе. Она зайдет после работы, — отвечает мама.

Боже, работа.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, отец произносит: — Я возьму дела на себя, пока ты не будешь готов вернуться в офис. Ни о чем не беспокойся.

— Спасибо, пап, — шепчу я. Мои глаза встречаются с его, затем я смотрю на маму. — За всё.

Без родителей я бы, наверное, не выжил.

— Ноа, — слышу я голос дяди Джекса за спиной. Повернувшись, вижу, что он говорит по телефону. — Тебе нужно приехать. Это из-за Дэш. — Напряжение в его голосе просто выворачивает меня наизнанку.

Я подхожу к мисс Себастьян, которая стоит по другую сторону кровати. Она не сводит глаз с Дэш. Обняв её за плечи, я спрашиваю:

— Она ведь поправится?

Мисс Себастьян начинает кивать, но затем её лицо искажается от плача. Я тут же прижимаю её к себе.

— Поправится, — рыдает она. — Она обязана.

Я закрываю глаза, слыша неприкрытый страх в её голосе.

Мы все стоим вокруг кровати; эмоции то затихают, то снова выходят из-под контроля. Такое чувство, будто мы уже оплакиваем потерю Дэш — той Дэш, которую мы знали.

Я тянусь к её руке и замечаю, что помолвочного кольца нет. Мои пальцы касаются её ладони. Наклонившись, я целую её в волосы — это единственное «безопасное» место, не покрытое ранами, — и шепчу: — Я люблю тебя.

Через несколько минут в комнату влетает Ноа. Увидев Дэш, он закрывает рот руками.

— Боже. Что случилось?

Выпрямившись, я отвечаю: — Её похитили.

— Что? — хрипит он, переводя взгляд с сестры на меня. — Почему мне никто не сказал?

Дядя Джекс обнимает сына и отводит его в сторону. Пока он вводит Ноа в курс дела, мой взгляд снова опускается на Дэш.

Я рассматриваю синяки — они всех цветов радуги. Её губы потрескались, будто она провела под палящим солнцем несколько дней. Щеки ввалились, из-за чего она выглядит пугающе хрупкой, словно может сломаться в любой момент.

Я скольжу взглядом по её телу, вижу сломанные ногти, гематомы на руках... и только сейчас до меня окончательно доходит.

Женщину, которую я люблю, избили почти до смерти. Меня не было рядом, чтобы защитить её. Меня не было рядом, чтобы утешить её.

Меня не было рядом, когда я был нужен ей больше всего.

Мои ноги немеют. Опустившись на корточки у кровати, я пытаюсь дышать сквозь это удушающее разочарование в себе как в мужчине, сквозь эту невыносимую сердечную боль. Дыхание сбивается, тело дрожит.

Прости меня, Дэш.

Прости меня, черт возьми.

ДЭШ

Я просыпаюсь от яркого света, заливающего комнату.

Растерянно моргаю, в глазах щиплет. Я так привыкла к темноте хижины с заколоченными окнами, что солнечный свет кажется пугающим.

Я умерла?

Мой взгляд фокусируется на окне; дерево за ним кажется знакомым, родным.

— Детка? — я слышу голос мамы, в нем звучит предельная осторожность.

Я медленно перевожу взгляд, пока не встречаюсь с ней глазами.

«Мамочка», — звучит в моей голове голос пятилетней девочки.

— Это мама, — шепчет она, наклоняясь ко мне ближе. Её глаза полны боли. — Ты в безопасности.

Я в безопасности. Эти слова звучат неправильно, будто им нет места в моем мире.

Позади мамы появляется кто-то крупнее, и страх железной хваткой сдавливает мне горло. Дыхание учащается, и комнату наполняет непрерывный писк монитора.

— Милая, — я слышу голос папы, и моему разуму требуется время, чтобы принять то, что я вижу.

Мои родители.

Это очередной сон? Галлюцинация? Я мертва?

Папа тянется ко мне, и когда его рука касается моих волос, я начинаю неудержимо дрожать.

Это так приятно, папочка. Папа тут же отстраняется, на его лице застывает выражение невыносимой муки.

В поле зрения появляется Ноа, и это приносит еще больше душевной боли.

Это должен быть сон.

Мучительно прекрасный сон.

Я не хочу просыпаться.

Пожалуйста, не дайте мне проснуться.

Может быть, это моя версия рая?

— Простите меня, — шепчу я. Мне плевать, реально это или нет. Я просто хочу выговорить всё, прежде чем меня разбудят или всё это закончится. — Простите, что не боролась сильнее. Я пыталась.

Мама начинает судорожно хватать ртом воздух, будто ей не хватает кислорода. Качая головой, она говорит густым от слез голосом:

— Детка, не надо. Ты теперь в безопасности. Я всё исправим. Хорошо? По шкале от одного до десяти, где десять — невыносимо, какая сейчас боль?

Боль? Она стала частью меня.

Она въелась в каждый дюйм моего тела.