О боже…. О святые небеса.

И тогда невидимая струна в груди РВАНУЛАСЬ.

Как тетива лука, отпущенная после столетий натяжения.

ВСПЫХНУЛА ослепительным золотым светом, таким ярким, что я увидела его сквозь закрытые веки.

ПРОЖГЛА рёбра, сердце, лёгкие.

Я вскрикнула в его рот, от боли, от экстаза, от ужаса осознания, и почувствовала, как что-то щёлкнуло на месте.

Как будто часть меня, которой я не знала, нашла часть его.

Впилась, срослась навсегда.

Золотой свет взорвался, заполнил церковь, зрение, слух, всё. Я слышала его сердцебиение — как своё собственное. Чувствовала его голод — первобытный, всепоглощающий, безумный. Видела вспышки — образы, не мои и не его, наши:

Я в его объятиях, обнажённая, под осенними листьями.

Его губы на моей шее, его руки, скользящие по бёдрам.

Моё имя, сорвавшееся с его губ, как молитва.

Корона на моей голове. Золотая. Осенняя.

НЕТ.

Я отчаянно оттолкнула его изо всех сил.

Он неохотно, медленно отстранился, словно каждый миллиметр расстояния разрывал его.

Когда золотой свет померк, я услышала крики.

— О боже!

— Мейв!

— Кто-нибудь, остановите его!

— Это... это дьявол соблазнения!

— Грешница! Она целует демона в доме Божьем!

Эндрю кричал громче всех — истошно, жалко:

— Мейв! МЕЙВ! Оттолкни его! Это безумие! Ты... ты моя невеста! Отпусти её, тварь!

А потом побежал к нам по центральному проходу — лицо искажено яростью, руки вытянуты вперёд, сжимая железный подсвечник с алтаря, как оружие.

Он замахнулся подсвечником, целясь в голову короля. Но король даже не обернулся.

Его левая рука метнулась вверх быстрее, чем я успела моргнуть, и перехватила подсвечник.

Звук обожжённой плоти разорвал тишину — резкий и мерзкий, как шипение змеи — а вслед за ним в воздух поднялся запах паленой кожи, сладковатый и тошнотворный.

Я задохнулась, попыталась вырваться, но его правая рука на моей талии не дрогнула, не ослабла ни на дюйм.

Эндрю отчаянно дёргал подсвечник, изо всех сил, пытаясь вырвать из хватки, но пальцы короля сжались вокруг железа, как тиски.

Кожа дымилась и чернела. Плавилась под металлом, обнажая красное мясо.

Но король даже не вздрогнул.

Он медленно повернул голову, не выпуская меня и посмотрел на Эндрю через плечо.

Янтарные глаза были холодными, как лёд. Опасными, как оголённый клинок.

— Железо, — прошептал он тихо, почти с любопытством. — Умно. Для смертного.

Пауза.

Улыбка тронула его губы — медленная, хищная, обещающая боль:

— Но недостаточно.

И он дёрнул.

Один резкий, жёсткий рывок левой рукой, и Эндрю буквально взлетел в воздух, как тряпичная кукла, пролетел через весь неф церкви с криком ужаса и со звоном рухнул на каменный пол у задних скамеек.

Подсвечник выпал из его рук и покатился по полу с металлическим звоном.

Эндрю тихо и болезненно застонал, пытаясь подняться на четвереньки, но руки подогнулись, и он рухнул обратно.

Живой, но сломленный.

— Твоя невеста? — Голос капал ядом, каждое слово было ударом. — Забавно.

Он притянул меня ещё ближе — так, что моя грудь расплющилась о его торс, так, что я почувствовала каждую жёсткую линию его тела — живот, рёбра, бёдра — твёрдые, как камень, горячие, как расплавленный металл. Так, что его губы оказались у моего уха, дыхание обожгло кожу:

— Потому что ОНА УЖЕ МОЯ.

Король смотрел на меня — пожирал взглядом — и его губы растянулись в хищной улыбке:

— Ты почувствовала, — прорычал он хрипло, удовлетворённо. — Ты почувствовала связь.

Я попыталась ответить, но голос застрял в горле.

Его травмированная рука перехватила меня поперёк талии, а свободная скользнула к моему лицу — большой палец провёл по нижней губе, оттянул её, проник внутрь, коснулся языка.

— Снимай проклятье, — прошептал он, наклоняясь ближе, так, что его губы почти касались моих, — или ты идёшь со мной прямо сейчас. И я не выпущу тебя из постели, пока ты не вспомнишь как это делается. Не признаешь. Не сдашься.

— Я... — Голос сорвался, задрожал. — Я не знаю, как я...

— Тогда, — он подхватил меня на руки одним резким движением — легко, словно я ничего не весила, — ты не оставляешь мне выбора.

И развернулся к выходу.

КАКОГО ЧЁРТА?!

Осознание ударило меня, как ледяная волна, смывая остатки оцепенения и той липкой, сладкой дурманящей паутины, что опутала разум после поцелуя.

Он несёт меня. НЕСЁТ. Как трофей с поля боя. Как добычу, подстреленную на охоте. Как вещь, которую можно просто взять и унести, не спросив разрешения, не оглядываясь на протесты.

От моей свадьбы.

От моего жениха.

От моей жизни.

— НЕТ! — Крик вырвался из горла — пронзительный, отчаянный, дикий, разрывая тишину церкви на куски. — ОТПУСТИ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО!