Окна огромные и арочные светились тёплым медовым светом, пульсирующим, словно в каждом горел костёр. Витражи переливались алым, золотым, медным, изображая сцены охоты, пиров и жертвоприношений.

Вокруг раскинулся лес. Дубы исполинские, с кронами шириной с дом, стояли усыпанные алыми и пурпурными листьями. Их стволы светились изнутри красноватым светом, словно под корой текла кровь вместо сока.

Яблони огромные и древние росли повсюду, усыпанные плодами всех оттенков заката. Запах яблок, корицы и пряностей висел в воздухе густой и дурманящий, заставляя голову кружиться.

Виноградные лозы толстые и узловатые вились по деревьям, усыпанные гроздьями цвета тёмного вина, которые светились изнутри магией.

Это была осень. Вечная, бесконечная, абсолютная.

Сердце этого мира.

Трон Короля.

Келпи ускорился, ледяные брызги летели от его копыт, оставляя мокрые следы на золотой дороге, что вела вверх по склону холма к исполинским воротам. Ворота из почерневшего дуба, усиленные бронзовыми полосами.

Ворота распахнулись. Бесшумно и плавно, словно ждали нас, и мы въехали во двор.

— Добро пожаловать в Осенний Двор, смертная, — прорычал голос за спиной, и в нем послышалась темная удовлетворенность. — Мой дом.

И я увидела их.

Фейри.

Десятки или сотни.

Они стояли вдоль дороги — стражники в доспехах цвета осенних листьев, с копьями и мечами; придворные в длинных платьях и плащах, расшитых багрянцем; слуги в простых туниках.

Все замерли, глядя на нас.

На меня.

На смертную в разорванном свадебном платье, которую их король выкрал из человеческого мира.

По толпе тут же пробежал шёпот: тихий, злорадный, голодный:

— Кто она?

— Смертная... пахнет смертной...

— Посмотрите на платье. Свадебное.

— Он украл её прямо с алтаря?

Смешок — тихий, издевательский.

— Бедняжка. Наверное, думала, что выходит замуж.

— А теперь она здесь. С ним.

— Интересно, как долго она протянет?

— Держу пари — неделю. Смертные такие хрупкие.

— Нет, меньше. Три дня, максимум.

Одна из придворных дам — высокая фейри с платиновыми волосами и глазами цвета льда — прикрыла рот рукой, но улыбка была видна:

— О, бедняжка. Посмотрите на неё — вся дрожит. Словно оленёнок, попавший в клетку к волкам.

Рядом другая — с каштановыми локонами и алыми губами — наклонилась ближе, прищурилась:

— Как думаешь, он уже взял её? Или ждёт, пока не доберётся до покоев?

— Зная королевскую пылкость? — Первая фейри усмехнулась. — Он не стал бы ждать. Наверное, взял её прямо в церкви. На глазах у её смертного, жалкого жениха. Хотела бы я на это взглянуть.

По толпе прошёлся смех: тихий, жестокий, наслаждающийся.

Стражники молчали, но взгляды говорили всё.

Оценивающие.

Безжалостные.

Голодные.

Словно я была куском мяса, брошенным стае хищников на растерзание.

Словно они ждали, когда я сломаюсь, когда закричу, когда сбегу и они смогут поохотиться.

Я почувствовала, как желудок скрутился. Как руки задрожали. Как горло сжалось, не давая вдохнуть.

Это не реально. Это не может быть реально.

Один из придворных — высокий фейри с серебристыми волосами и изумрудными глазами — шагнул вперед, склоняясь в поклоне:

— Мой король. — Голос был ровным, учтивым, но в глазах плясали огоньки любопытства. — Мы не ожидали вашего возвращения так скоро. И с... гостьей.

Взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, от разорванной фаты до босых ног.

— Должны ли мы подготовить покои? Или... — Пауза, полная намёка. — Или ваши личные апартаменты будут достаточны?

Король спешился одним плавным движением — легко, изящно — потом протянул руки ко мне.

— Слезай.

Это не было просьбой.

Я посмотрела на него, на этого невозможного, нереального короля с янтарными глазами и заостренными ушами, а потом на придворных.

Прекрасных и ужасающих одновременно. На хищников в человеческом обличье.

Их красота резала глаза — лица идеальные, точёные, без единого изъяна, но слишком острые, слишком холодные, словно вырезанные из камня. Глаза светились — золотые, янтарные, медные, зелёные — хищные, голодные.

Улыбки медленные, ленивые обнажали зубы. Слишком белые. Слишком острые.

Они не двигались, но я чувствовала напряжение в каждом теле, готовность сорваться с места и наброситься.

И что-то внутри меня сломалось.

Потому что я не просила об этом. Не хотела этого. Не заслуживала этого — быть украденной из церкви голым фейри-королём, которого я встретила один раз в том, что должно было быть сном!

Ярость вспыхнула в груди — горячая, слепая, отчаянная.

— Я сказал, слезай, — повторил он, и в голосе послышалось нетерпение.

Вместо ответа я резко дёрнула поводья — инстинктивно, отчаянно, безумно — и келпи взвился на дыбы.