– Это не дар, а балаганный трюк! Ерунда, да и только. – Говоря так, я знала, что лгу. Это была не ерунда. По крайней мере, не совсем. Иногда предметы вокруг меня начинали трястись – вещи, сделанные из железа, олова или золота. Однажды мне удалось привести в движение один из выкованных Элроем кинжалов, не прикасаясь к нему: клинок под моим взглядом встал на кончик крестовой гарды и закружился на кухонном столе матери… Ну и что? Я спокойно выдержала умоляющий взгляд. – Если гвардейцы меня выследят, у них будет куча других причин покончить со мной, помимо этой.

Старик досадливо запыхтел.

– Я прошу тебя быть благоразумной не ради тебя самой! И не ради меня, если уж на то пошло. Я прошу ради Хейдена. Он пока что не стал таким, как мы. Мальчик еще умеет смеяться. Пусть эта юношеская чистота останется в нем чуть дольше. А как он сможет ее сохранить, если у него на глазах повесят родную сестру?

Я рывком высвободила руку, кусая губы, чтобы не выплеснуть Элрою в лицо тысячи ледяных, едких, страшных, оскорбительных слов, теснившихся в моей глотке и споривших за право прозвучать первыми. Но к тому моменту, как я открыла рот, гнев уже схлынул.

– Ему двадцать, Эл. Когда-нибудь он все равно вынужден будет столкнуться с реальностью. И поверь, сейчас я стараюсь ради него. Все, что я делаю, – ради него.

Останавливать меня во второй раз Элрой не стал.

В чем-то мы с Хейденом были похожи. Оба высокие и худые, к примеру. Еще у нас было одинаковое чувство юмора, и мы одинаково хорошо умели таить обиды. Он так же, как и я, обожал кисловато-соленый вкус мелкой морской рыбешки, которую изредка привозили к нам купцы, ходившие вдоль побережья на плоскодонках. Но помимо этих свойств, причуд и высокого роста – в любом битком набитом помещении мы возвышались над большинством людей, – ничего общего между нами не было. В его ясных карих глазах насыщенного теплого оттенка читались дружелюбие и доброта; мои, голубые, лишены были напрочь и того и другого. У меня были темные волосы, у брата – светлые буйные кудри, целая копна в вечном беспорядке. Он унаследовал ямку на подбородке от нашего покойного отца и прямой гордый нос от покойной матери. Мать называла его своим «летним ветерком». Она никогда не видела снега, но я была ее «снежной бурей» – далекой, холодной, колючей.

Долго искать Хейдена не пришлось. Неприятности вечно ходили за ним по пятам, а я их носом чуяла, так что ни капли не удивилась, когда нюх привел меня к телу брата, скрюченному в песке неподалеку от входа на постоялый двор под названием «Дом Калы». Я чуть не споткнулась о Хейдена. В народе эту таверну называли просто «У Калы», и в нашем секторе это было одно из немногих мест, где еду и выпивку можно было получить за подержанные вещи, а не только за деньги. Если же у посетителя в карманах было не менее пусто, чем в животе, но при этом хватало либо глупости, либо отваги, он мог сыграть на пропитание в карты со всякими сомнительными личностями, обретавшимися при таверне. Поскольку ни денег, ни лишних вещей у нас отродясь не водилось, а Хейден был опытным шулером (пожалуй, вторым по ловкости рук после меня во всем Зильварене), вероятность застать его здесь представлялась весьма высокой. Да в общем-то, можно было не сомневаться, что он заявится сюда с целью обжулить кого-нибудь на кувшин пива.

Ветер колыхал над Хейденом обжигающую взвесь песка. Песок оседал жаркими ручейками в складках рубахи на спине, оставшихся от пятерни того, кто сгреб его за шиворот и пинком под зад выкинул из «Дома Калы». Развеселая компания пьянчуг с лицами, укрытыми шарфами – нехитрая защита от песка и Двойняшек, – протопала мимо, сквернословя и гогоча. На безвольное тело никто из них не обратил внимания: валяющийся в канаве парень с разбитой губой и заплывающим глазом был здесь не то чтобы редкостью.

Я остановилась у ног брата и скрестила руки на груди, покрепче зажав ремень перекинутой через плечо сумки, в которой лежала латная рукавица. Щипачи да рвачи здесь тоже редкостью не были. Любая шайка оголодавших уличных крыс, едва учуяв, что рядом есть чем поживиться, атаковала бы меня не задумываясь. Я пнула Хейдена пыльным сапогом:

– Что, опять Кэррион?

Брат приподнял одно веко, узнал меня, замычал и выговорил кое-как:

– Прикинь, он самый! Опять! Будто нечем больше заняться уроду, кроме как дерьмо из меня выколачивать… – Судя по тому, сколь трепетно Хейден держался за ребра с одного бока, среди них могла быть парочка сломанных.

Теперь уж я пнула его каблуком посильнее:

– Ожидалось, что ты усвоишь урок с первого раза и будешь держаться от Кэрриона подальше.

– Ай! Сейрис! Какого хрена? Где твое сестринское сочувствие?!