– Не ерничай. Боги, ну что за глупая девчонка! Ты опять залезешь на стену и бросишь рукавицу на сторону Ступицы, когда Двойняшки зайдут за горизонт. Кто-нибудь из тамошних богатеев подберет ее утром и вернет гвардейцам без задних мыслей – ему даже в голову не придет, что эта штуковина может иметь ценность для кого-то еще.

Я скрестила руки на груди, скрипнув зубами и стараясь не замечать, как отчетливо проступают мои помятые ребра под тонкой тканью рубахи. Я вспотела – это означало, что организм теряет драгоценную влагу, которую не удастся восполнить в ближайшее время. Мой дневной рацион воды остался за досками стены на чердаке таверны «Мираж» – не могла же я позволить кому-нибудь украсть у меня флягу, пока сама обчищаю чужие карманы. А в мастерской было адски жарко, впрочем, как всегда. Сколько раз я теряла сознание у воздуходувных мехов – не счесть! Просто удивительно, как Элрой выдерживал в этом пекле.

Из уважения к нему я все-таки решила обдумать просьбу вернуть латную рукавицу. Но потом представила прохладу южного ветра, и сладостную тяжесть полного желудка, и блаженную негу в постели с пуховой периной, и прекрасное будущее, которое откроется перед Хейденом. Представила – и вся горячая привязанность к мужчине, некогда любившему мою мать, остыла и померкла в один миг.

– Я не могу сделать то, о чем ты просишь.

– Сейрис!

– Не могу. Просто не могу. Ты и сам знаешь, что нельзя так жить дальше…

– Я знаю, что каждую секунду бороться за свое существование здесь – лучше, чем истечь кровью на гребаном песке! Ты этого хочешь, да? Сдохнуть в каком-нибудь закоулке на глазах у Хейдена? Лежать на площади, как твоя мать? Вонять и разлагаться в сточной канаве на радость воронам, которые расклюют твое тело?

– ДА! Да, именно этого я хочу! – Я шарахнула кулаком по столу, и латная рукавица подпрыгнула, разбросав радужные блики по стенам. – Да, я хочу сдохнуть и разрушить жизнь Хейдена, а заодно и твою! Хочу выставить себя на посмешище! Хочу, чтобы все в секторе знали, что безмозглой девчонке, подмастерью стеклодела, хватило дурости обокрасть гвардейца Мадры и дать себя за это убить! Вот мое горячее желание!

Раньше я не говорила с Элроем таким тоном. Никогда себе не позволяла повышать на него голос. Но этот человек годами молча переживал одну потерю за другой, и в большинстве случаев виновны в этом были королевские гвардейцы. Они врывались в дома, выдергивали из постели людей, которых он любил, и казнили без суда. Его родной брат погиб незадолго до моего рождения: умер от голода в один особенно тяжелый год, потому что Мадра запретила доставлять еду из Ступицы в другие части города. Богачи продолжали устраивать роскошные званые вечера, лакомиться экзотическими плодами, привезенными из плодородных земель, что лежат далеко за пределами Хейланда, упивались редчайшими винами и спиртным покрепче, пока простой люд Зильварена голодал в своих трущобах или подыхал от кровавого поноса. Элрой был свидетелем всей этой несправедливости, видел горы трупов, а сейчас и сам выживал кое-как, перебиваясь со дня на день. Гвардейцы то вламывались в мастерскую с проверкой, не служат ли стекольные горны для изготовления оружия, то требовали доказать, что он не укрывает у себя мифических магов, тех, кто занимается волшбой, хотя их, как известно, и вовсе не существует. Элрой все это терпел. Сидел на заднице ровно.

Он сдался. А я этого принять никак не могла.

Густые, посеребренные сединой брови стеклодела сошлись на переносице, глаза потемнели. Он собирался разразиться очередной нотацией на тему того, что от гвардейцев следует держаться подальше, что нам вообще нельзя привлекать внимания, что разминуться со смертью в этом городе – ежедневное чудо, что он благодарит создателей за каждую новую ночь, прежде чем упасть на свою сраную койку… Но старик увидел огонь, неумолимо разгоравшийся во мне и норовивший вырваться из-под контроля. Поэтому на сей раз он сдержался. И сказал иное:

– Знаешь, я тоже сражался. Сражался так, как ты хочешь сражаться сейчас. Я отдал все, что у меня было, пожертвовал всем, чем дорожил. Но этот город – дикий зверь, он питается нищетой, болью, смертью, и все ему ма́ло. Мы можем один за другим бросаться ему в пасть, пока не останется никого из тех, кто был готов оказывать сопротивление. И все равно ничего не изменится, Сейрис. Люди как страдали, так и будут страдать. Как умирали, так и будут умирать. Мадра правит этим городом тысячу лет. Она пребудет на престоле вечно, а ненасытный зверь продолжит, как прежде, жрать и требовать еще. Замкнутый круг не разомкнется до тех пор, пока пески не поглотят это про́клятое место целиком и от нас не останется ничего, кроме праха и призраков. А потом…

– А потом опять появятся люди, которым не западло сражаться за лучшую жизнь, и люди, которые предпочитают тихо сидеть сложа ручки! – выпалила я и, схватив латную рукавицу, бросилась прочь из мастерской.

Но Элрой еще не потерял скорость реакции. Он поймал меня за локоть и дернул назад, чтобы заглянуть в глаза.

– А если гвардейцы тебя выследят и поймут, на что ты способна? – с отчаянием спросил старик. – Если догадаются о твоем даре, о том, что ты умеешь воздействовать на металлы?..