— Я никогда на тебя не сердился. Ты хочешь увидеть, какой я, когда разгневаюсь?

Передо мной стоял словно не мой нежный и добрый Глеб. Я задела его за живое, как никогда до сих пор. И теперь это был другой человек, совсем другой.

Но и он задел меня за живое. Потому что уже столько месяцев находил время на работу и на дядю, но не на меня! Словно я стала придатком к быту, к этой квартире, к его устроенной и комфортной жизни!

Поэтому гордость не позволила мне сказать то, что он хотел услышать. Но и не среагировать я не могла, потому что еще цеплялась за последнюю ниточку, которая могла привести к пониманию.

Я кивнула и опустила глаза.

Но он еще был слишком заведен.

— Я не услышал.

И я снова взорвалась:

— Что ты хочешь услышать? Сделаю! Сделаю так, как ты говоришь! Доволен?

Пальцы на моем подбородке сжались до боли.

— Ай! Мне больно...

Видимо, в моих глазах появился испуг, потому что Глеб резко отпустил мой подбородок. И так же резко наклонился к моим губам. Поцеловал так, словно кусал, словно собирался усмирить этим поцелуем, а не подарить тепло. А оторвав губы, прошептал:

— Если ты ослушаешься, я не прощу.

Я не могла ослушаться. Он может говорить, что я его никогда не слушалась, но все было не совсем так. Я не слушалась его с первого раза, а до второго мы доходили не всегда.

Потом в постели Глеб обнял меня и попросил прощения за грубость. Мы даже занялись любовью. Страстно и жестко как никогда.

Но с того дня обида, которая накапливалась во мне в последнее время, навсегда поселилась в груди и уже никуда не делась. До сих пор.

Яна. Сейчас

Глеб приезжает за мной после обеда. Ждет меня в машине, но не помогает удобно устроиться, как делал раньше, только отрешенно уточняет:

— Не холодно?

— Нет, все хорошо.

Он трогается и, не отвлекаясь от дороги, раздает инструкции:

— Повторим дяде и тете ту же легенду, что и твоим родителям. Я буду говорить. Ты просто улыбаешься и ведешь себя так, как будто все это правда.

— Хорошо.

Я не спорю, киваю. Смотрю на его задумчивый, холодный профиль. Смотрю на губы, которые так сладко целовала в новогоднюю ночь. И снова хочу плакать, когда вспоминаю разговор, которым мы попрощались в последний раз. Почему у нас все так косо и криво получается? Почему почти каждый разговор скатывается к ссоре?

Говорят, что равнодушные не ссорятся. Может, из-за этого?

— Глеб... — я спрашиваю, пока не передумала: — я тебе безразлична?

Замечаю, как он крепко сжимает пальцы на руле.

— Это не имеет значения, — отвечает ровно.

— Я не спрашиваю, имеет значение или нет. Я спрашиваю, безразлична ли тебе.

— Я целовал бы тебя, если бы был равнодушен?

Мне хочется его задушить. Как же бесит эта манера отвечать уклончиво!

— Глеб! Скажи мне. Лишь одно слово – безразлична или нет.

Он глубоко вдыхает.

— Ты прекрасно знаешь, что не безразлична. С первого дня, когда увидел тебя, и по сей день ты мне не безразлична. Это неизменно. Ты услышала то, что хотела?

— Да, я услышала.

Вот бы только все было так просто, вот бы равнодушие или неравнодушие все решало.

К сожалению, жизнь не ромком. В жизни любить кого-то – еще не значит уметь сделать этого человека счастливым. В жизни чувства – это не всегда благословение, а иногда и проклятье. А тяготы жизни заставляют любое неравнодушие отступать на задний план, когда на передний выходят амбиции, приоритеты, мечты. Мы не смогли из нашего неравнодушия слепить счастье. И это до сих пор причиняет мне боль.

Мы приезжаем к дяде и тете Глеба, и как только переступаем порог дома, на меня опускается ощущение дежавю. Так всегда было – если мы ездили на предновогодние выходные к моим родителям, то пару дней после, перед Рождеством, встречали здесь.

Так и сегодня. Стол на кухне уже застелен вышитой скатертью, посреди стола стоит оливье, а у плиты суетится незнакомая мне женщина – наверное, новая кухарка.

Наши с Глебом семьи имеют совершенно разные статусы. Мы из разных кругов, но на праздники это менее всего заметно – и в моем родительском доме, и здесь любят традиции.

— Глеб! — восклицает дядя Никита, заходя на кухню. — Яна?! Яночка, это ты?!

Я улыбаюсь, когда этот большой, грузный мужчина мягко меня обнимает. За пять лет он заметно постарел – волосы стали совсем седыми, щеки обвисли, а глаза теряются в морщинах.

Наверное, никто в мире не вызывает у меня таких двояких чувств, как дядя Никита. С одной стороны, он меня всегда любил, и я старалась отвечать приязнью. С другой стороны, меня ничто так не раздражало, как ощущение, что я делю Глеба с ним. Мне всегда казалось, что слово дяди для моего мужа главное, что мои желания, мои просьбы не так ценны и важны. Все потому, что после развода родителей Глебу заменил папу именно дядя Никита. Даже его жена, тетя Тамара, не была так близка с родным племянником.