Попрощавшись с сестрами Скородубовыми и договорившись с Анной о возможности личной переписки — большой прогресс между прочим! — Иван отправился в съемную комнату. По дороге мужчина обдумывал прошедший вечер и знакомство Романом Винокуровым. Парень оказался полон загадок. Да, художник он отличный. Не только портретист, но и батальное полотно ему удастся. Иван сумел оценить это даже по черновику, что набрасывал юноша. Молод, но при этом держит себя как более взрослый. При разговоре ему никак не дашь пятнадцати лет, скорее двадцать или даже больше. И уж точно он не похож на тех представителей интеллигенции, что считали себя таковой в столице. Понятно, чем он глянулся боевому офицеру. Но одно зацепило Милашина — реакция парня на продемонстрированную песню. Он никак не мог понять, почему тот врет. А это было очевидно. Ну не могла пройти мимо богемной публики эта мелодия! Так никто не слагает стихи. Ритмика иная. Но при том берет за душу, потому к ней отнеслись бы благосклонно в Петербурге. Перед поэтом, который бы подарил эту песню обществу, открылись бы многие двери. Взять хотя бы реакцию на песню самих сестер. Она им понравилась. Они просили еще ее исполнить, и как понимал Иван — не в первый раз. Но Роман словно тяготился ей. Почему?

— Потому что… украл? — мысль так поразила Милашина, что он не удержался и произнес ее вслух.

«Но у кого? И где истинный автор?»

Если допустить, что Роман украл слова и музыку, его поведение становилось объяснимым. Украл и стыдится этого. Боится, что его раскроют. Но при этом — никто и никогда не слышал это произведение раньше. Почему? Где он мог услышать песню? Может, и правда в Петербурге?

— Надо будет по приезду узнать, с кем он общался, — решил молодой человек.

Не то, чтобы он имел что-то против Романа, но лучше точно знать, кто рядом с тобой и на что способен. Ивану очень понравилась Анна. Настолько, что может и правда у них сложится все самым серьезным образом. В этом случае они с Романом станут родственниками. Потому лучше знать о «такой» родне все, особенно его самые грязные тайны, чтобы самому случайно не подставиться.

***

Оставшись один, я выдохнул с облегчением. Не ожидал, что разговор о том, откуда я взял новую композицию, заставит меня так нервничать. Да уж. То, что «прокатывало» раньше, больше не годится. Поэтому я взялся за гитару и попытался наиграть мелодию. Любую. Что в голову придет, то и играл. Раз не получается уходить от ответа, надо тогда создавать себе репутацию музыканта. Для чего хотя бы начать «чувствовать» ритм и музыку. Чего без практики не получится. А лучше всего и вовсе — попробовать подобрать аккорды к уже известным произведениям. Вот то же «Лукоморье» Пушкина. Почему бы здесь не подобрать мелодию? Или даже вовсе слегка изменить текст, если получится. Я уже как-то наигрывал в гостях у Сокольцевых вольную интерпретацию «Колобка». Если о том станет известно этому Ивану, снова придется оправдываться. Судя по его поведению — он парень въедливый, желает докапываться до сути, если чего-то не понимает.

Не скажу, что в этом направлении у меня были большие подвижки. Но и отказываться от воспроизведения песен из будущего не хотелось. Я чувствовал себя, словно встал на два стула сразу, а те начали разъезжаться в стороны, грозя меня вот-вот уронить на шпагат.

— Да и черт с ним! — выдохнул я зло, отбросив гитару. — Буду ссылаться на вдохновение или озарение какое.

А чем не «отмазка»? Из-под палки творить не могу, а вот так — иногда на меня «нисходит». Приняв такое решение, я снова взял гитару и стал подбирать аккорды к «Петропавловску». От этого занятия меня отвлек Тихон, сообщивший мне, что прибежал вестовой от Волошина. Емельян Савватеевич вернулся домой и как только узнал о моем желании встретиться, тут же выразил свое жгучее согласие.

Подхватив гитару и одевшись по случаю, я вышел на улицу. Мелкий дождик уже стихал, но все еще орошал улицы, не давая тем просохнуть. Ну да мне было все равно — не пешком же идти.

Господин Волошин проживал в квартире. Это был седой как лунь мужчина полного телосложения с вислыми усами и большой лысиной. Лишь по бокам еще остались жиденькие волосы. Но при этом довольно энергичный. Рукопожатие у него было крепким, а шаг твердым и уверенным.

— Зря, очень зря вы, Роман Сергеевич, не хотите написать баталию о битве на Камчатке, — говорил он мне, когда мы расположились в зале. — Это же ярчайшая победа нашего флота!

— Но там с нашей стороны не было кораблей, — заметил я.

— Ну и что? — вскинулся он. — А с каких пор береговая служба перестала относиться к флоту? А? Может, подскажите, молодой человек?!

— Не буду с вами спорить, — примирительно поднял я руки. — Прошу, расскажите, как все происходило. Да и в том краю я не бывал. Как выглядит Камчатка?

После моей просьбы Емельян Савватеевич расцвел. О своем прежнем месте службы он рассказывал с подлинным удовольствием.

— Виды там завораживающие! Видели бы вы Охотское море, молодой человек! Это же не море — степь морская! Прерия! Серая, колышется так, словно поле перед тобой до горизонта. А сопки? Пики вздымаются в небо так высоко, что вершины все белые от снега, — делился офицер.

Но и про сражение он не забывал. Старался рассказать все в мельчайших подробностях. Не иначе с ним уже Яков Димитрович поделился, как я его «пытал». Мне это было лишь на руку. С такими подробностями залегендировать песню было в разы проще. Что я тут же и решил воплотить в жизнь:

— Знаете, Емельян Савватеевич, вы так красочно все описываете, что на язык прямо просятся строки:

На волнах камчатских вод

Встал на рейд английский флот

Принеся в лучах луны

Едкий смог Крымской войны.

— Вы еще и поэт? — вскинул брови мужчина, когда я остановился.