— Раньше все говорили, что здесь обитает призрак женщины, утонувшей в тысяча восемьсот первом году. — Я качаю головой, словно погружаюсь в приятные воспоминания. — Все остальные дети боялись подходить к нему. Если они и делали это, то на спор или в качестве какого-то наказания за проигрыш пари.

— Но не ты, — уверенно говорит она, когда я снова останавливаюсь.

Я слабо улыбаюсь ей.

— Нет. Не я. Мне там понравилось. У него была история, отдельная от нашего времени и реальности. У него была своя душа, а это означало, что, когда я был там, то мог отдохнуть.

Ты мог бы спрятаться.

Быть.

Дышать... под водой.

Если бы только это была вся история того озера.

— Ты ходил туда, чтобы писать?

— Все время.

— Черт, — бормочет она. — Почему тебе обязательно быть таким интересным?

Она шлепает меня по груди в игривом раздражении, и я прижимаю ее руку к себе.

— Я не такой. Может быть, просто нужен правильный человек, чтобы увидеть это.

Ее веселье сменяется чем-то более интимным. Мы переплетаем пальцы, и она переворачивает наши руки, чтобы проследить за моей любимой татуировкой.

— Эта такая красивая, — тихо говорит она.

Красивая? Никто другой никогда так не думал.

— Большинство людей находят ее тревожащей.

Она проводит пальцем по контуру глаза, по каждой обнаженной кости и связке.

— Вот что делает ее красивой. Наглядная боль. Это душераздирающая честность. Такой мощный проблеск того, что тебя мучает. О чем это говорит? Что заперто внутри твоей запутанной души?

Боль поселяется в моей груди. Странное желание признаться.

Если бы я это сделал, она была бы первой, кто услышал правду, не считая единственного человека, который когда-либо по-настоящему любил меня.

— Я вижу тебя, сынок. Я знаю тебя. — Хрупкие руки сокрушают мое сопротивление. Заставляя меня поверить на долю секунды, что мне не придется быть тем, кем я стал.

Правда у меня на языке. Что говорит изображение? Именно по этой причине я никогда не смогу ей сказать.

Вместо этого я небрежно пожимаю плечами.

— На самом деле ничего. Я увидел ее на веб-сайте и подумал, что это круто.

Ее разочарование ощутимо, и я проглатываю укол от этой лжи.

— Это ни в коем случае не может быть правдой.

— О, ты так много узнала за восемь часов, проведенных вместе? — Я поддразниваю.

— Я знаю, если бы это было так, ты бы, по крайней мере, сочинил хорошую историю.

Дрожь пробегает по мне от того, как хорошо она умеет читать ту часть меня, которую я всю жизнь учился скрывать.

Я улыбаюсь в ответ на ее упрек.

— Какой должна быть история? Как ты думаешь, что это значит?

Ее улыбка тускнеет, когда она всматривается в мое лицо.

— Ты писатель. Скажи мне.

Я отвожу взгляд. Я не знаю, как лгать так близко к правде.

— Может, это инопланетная форма жизни прорывается сквозь мою кожу, — шучу я, чтобы отвлечь ее, но она не клюет на наживку.

Вместо этого ее взгляд усиливается, выискивая секреты, которые я не могу раскрыть. Правда, которая не может существовать вне одной спрятанной записной книжки.

Я прячусь за своей ментальной стеной, но внезапное изменение тишины блокирует любой выход. Я наткнулся на разум, такой же глубокий и сложный, как мой собственный. И оказывается, что она не единственная, у кого это вызывает привыкание.

Электричество гудит во мне, когда ее взгляд опускается на мои губы. Ее свободная рука поднимается и прижимается к моему сердцу в дерзком призыве. Может ли она почувствовать напряжение моей пульсирующей крови? Она должна. Я вижу невидимый прилив ее крови, ощущаю его в тепле ее ладони.

Стратегические поцелуи переросли в настоящее желание, и я хочу — нуждаюсь — попробовать ее на вкус.

— Я бы с удовольствием прочитала твои работы, — говорит она, с болезненным восхищением проводя пальцем по темному ангелу на моей шее. Ее пальцы скользят по нему, заявляя права на него. На меня. Ее большой палец медленно очерчивает дугу вдоль моей челюсти в четком сообщении.

Я хочу тебя. Я не знаю, сколько еще смогу сдерживаться.

— Может быть, однажды я тебе покажу. — Я добавляю улыбку, чтобы смягчить удар.

Ее глаза тускнеют, как будто она знает, что я лгу. Прячусь. Но у меня нет выбора. Мои слова — это моя душа. Моя истинная личность. Единственное место, где я настоящий. Я никогда не передам их кому-то другому. Я не могу. От меня ничего не останется.

— Почему я думаю, что ты этого не сделаешь? — тихо спрашивает она, заглядывая мне в глаза. — Почему я думаю, что однажды ты сломаешь меня?

Я не знаю, как на это ответить. Я мог бы сказать то же самое, но мы не можем позволить себе сентиментальных дебатов. Инстинктивно я наклоняюсь к ней, чтобы заглушить голоса в ее голове, отвлекая внимание, к которому меня приучили.