— Я не разговаривала с ним почти двадцать лет, Джонатан. Двадцать лет. И за то, что мы снова сошлись, я обязана твоей маме. В тот день, когда мы впервые вместе пили кофе, она спросила меня, знаю ли я, каким было детство моего отца. Я сказала, что нет — он никогда о нём не рассказывал, а мама лишь намекала, что его детство было тяжёлым, не вдаваясь в подробности. Леонора рассказала мне, что его отец был тираном, что он почти ежедневно избивал и унижал моего папу. Она описала ужасы, через которые ему пришлось пройти, и это было как ножом по сердцу. Его тяга к алкоголю была способом заглушить воспоминания о детстве, и… думаю, прошло достаточно времени, чтобы я наконец смогла увидеть дальше собственной боли и посочувствовать отцу и всему, что он пережил. Он всё наше с Фрэнсис детство занимался самолечением. После моей аварии он больше никогда не садился за руль. Более того, с того дня, как вернулся и нашёл меня, он больше не выпил ни капли алкоголя.

— Он мог совершить миллион добрых поступков. Это всё равно не искупило бы того, что он с тобой сделал.

— Да. И я очень долго так думала. Мне понадобилось два десятилетия, чтобы увидеть всё иначе. Я увидела, как сильно он изменился, как каждый день старался стать лучше, и вся любовь, которую я испытывала к нему до аварии, хлынула обратно. Я снова смогла смотреть на цветы, а папа стал каждый год дарить мне мои любимые на день рождения. Букеты вызывали у меня радость и чувство любви, а не напоминали о худшем дне моей жизни. Я поняла, что, несмотря ни на что, он всё равно мой отец, и я хотела его простить, потому что знала: он живёт с огромным чувством вины, и я больше не хотела этого для него. Я хотела дать ему покой, но ещё я хотела вернуть себе отца. Я просто думала о том, чтобы прожить всю оставшуюся жизнь, больше никогда его не увидев, и это было настолько больно, что я не могла этого вынести. Мысль о том, что он умрёт и мы так никогда и не…

Я осеклась, заметив напряжение в лице Джонатана. Его челюсть сжалась, и сердце у меня ухнуло вниз, я поняла, как неосторожно выразилась. То будущее, которого я боялась — уйти в могилу, так и не простив отца, было реальностью Джонатана. Он всё ещё жил в этом хаосе и никогда не сможет сказать своей матери, как сильно он её любил, несмотря ни на что.

Я обхватила его щёку ладонью.

— Джонатан, я не…

Он отстранился от моего прикосновения, его черты закаменели. — Нам нужно ехать дальше.

— Давай я поведу остаток пути? — я не хотела, чтобы он был за рулём в таком состоянии, особенно учитывая, что именно я всё это спровоцировала.

— Нет. Я поведу. Тут механика. Это лишняя нагрузка на твою ногу.

Я вернулась на пассажирское сиденье, и Джонатан снова завёл двигатель. В том, чтобы рассказать всю правду о моей аварии, было что-то очищающее, но я жалела о своих словах. Я так неудачно их подобрала и знала, что Джонатан сейчас замыкается в себе, жалея, что всё сложилось иначе с Леонорой. До конца поездки он почти не говорил.

Когда мы вернулись к дому, он вышел из машины и стал доставать наши сумки из багажника. Я обошла автомобиль и подошла к нему, положив руку ему на грудь, чтобы привлечь внимание. Он наконец посмотрел на меня, и мука в его взгляде заставила мой желудок сжаться. Я причинила ему боль. Пусть и невольно, но всё же. Мои слова загнали его в тёмное место, и я ненавидела себя за то, что не могла забрать их обратно.

— Джонатан, поговори со мной. Пожалуйста.

Я подняла вторую руку и обхватила его челюсть, чувствуя, как она подрагивает под моей ладонью.

Его взгляд смягчился. — Прости. Это не из-за тебя. Просто… у меня сейчас каша в голове. Мне нужно немного побыть одному.

Его рука сжала мою там, где она лежала у него на груди.

— Обещаю, это всё мои собственные тараканы. Я лю... ты потрясающая, Ада. Я восхищаюсь тобой и благодарен, что ты доверилась мне настолько, чтобы рассказать об аварии. Твоя сила, твоя стойкость, твоя способность прощать… это поражает меня.

— Ситуация с твоей мамой, — начала я, но едва слова сорвались с губ, как он отшатнулся, его прикосновение исчезло, а по лицу полоснула резкая боль.

— Можем не говорить о ней? Я просто… сейчас не могу.

Надлом в его голосе сжал мне сердце.

— Конечно, — сказала я, отступая, хотя больше всего на свете мне хотелось обнять его и держать, пока боль не уйдёт.

Джонатан закончил собирать сумки, нажал на сигнализацию, и мы пошли внутрь. У дверей наших квартир я поднялась на цыпочки и мягко поцеловала его в губы.

— Позвони мне, если захочешь, чтобы я зашла позже, хорошо?

Он кивнул, и мы разошлись.

Я зашла к себе и обнаружила маму, растянувшуюся на диване перед телевизором и перекусывающую готовой сырно-мясной нарезкой, которую я купила к её приезду.

— А, ты вернулась, — улыбнулась она. — Ну как свадьба? Отель был шикарный? Наверняка.

Я села рядом, взяла ломтик сыра и, жуя, рассказала ей обо всём. Я умолчала лишь о конце, о том, как рассказала Джонатану об аварии, потому что всё ещё корила себя за то, как сильно облажалась. Зачем я вообще сказала это именно так? Я могла выразиться иначе, подобрать слова так, чтобы не напоминать ему о том, что он так и не простил свою мать, но я была слишком погружена в собственную историю, слишком сосредоточена на том, чтобы наконец её выговорить.