Но Фэллон не была морским котиком. Последний раз, когда на неё направили ствол, она видела, как человек умирает.

Чем больше времени она проводила под наблюдением врачей, пока ждали результаты анализов, тем сильнее она увядала. Я видел это по тому, как опускались её плечи. Это было не просто истощение. Это был груз ответственности, который она привычно взваливала на себя. На этот раз за какого-то подонка, что пришел за ней и за ранчо.

Я хотел — нет, мне было жизненно необходимо — увезти её домой, окружить дом целой командой охраны и запереть её там, пока мы не поймаем того, кто это сделал. Но она никогда бы не позволила. Она возненавидела бы меня за попытку запереть её, и я не знал, что это будет значить для нас, когда наконец привезу её домой.

Каждый раз, когда телефон вибрировал в моем кармане, я чертыхался, приходилось оставлять её, чтобы ответить на очередной чертов звонок, возвращаться к холодным фактам, обсуждать всё с шерифом, охраной, отцом, когда я хотел только одного — заключить её в свои объятия и пообещать, что всё будет хорошо.

Но смогу ли я сдержать это обещание? Сегодня я снова не смог её защитить. Она оказалась под открытым небом...

Я покачал головой, возвращаясь в палату, кажется, уже в сотый раз, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фэллон увозят на очередное обследование. Когда она протянула мне свой телефон и попросила разобраться с её отцом, я не сразу понял, что её тревожит.

Сколько я себя помнил, Фэллон всегда жаждала внимания отца. Не того, чтобы он ей указывал, что делать, а именно его любви и заботы. По крайней мере, та Фэллон, которую я знал в детстве. Но уже давно она не была той потерянной, брошенной девчонкой.

Три года назад я цеплялся за образ юной Фэллон, чтобы спасти себя от падения, которое подсознательно чувствовал надвигающимся. Но теперь она взрослая женщина, владелица ранчо, управляющая сотнями сотрудников. Она не хотела бы, чтобы папа мчался её спасать. Сейчас это только заставило бы её почувствовать себя неудачницей.

Еще одна черта, что нас связывала: груз сожалений висел на нас обоих, независимо от того, были мы виноваты или нет.

Я только начал отвечать на сообщение Рэйфа, когда телефон завибрировал снова. Он звонил. Я ответил, перебил его, когда он потребовал поговорить с ней, и рассказал всё, что знал: она в стабильном состоянии, идут обследования.

— Черт возьми, — выдохнул он. — Почему я обо всем узнаю от твоего отца? Про аварию с трактором, про домик, а теперь и это? Почему она сама мне ничего не сказала?

— Последнее, чего Фэллон хочет, чтобы ты примчался из Австралии и взял всё под свой контроль.

Рэйф замолчал.

— Она всегда была чертовски независимой, ей это только во вред. Но я пообещал ей, что она больше никогда не столкнется с проблемами одна. И я намерен сдержать обещание.

— Она ни черта не одна, — мой голос прозвучал уверенно и яростно. Этого оказалось достаточно, чтобы он понял больше, чем я хотел показать.

— Вы уже не дети, Паркер, но...

— Замолчи, пока не сказал что-то, о чем мы оба пожалеем. Я не позволю Фэллон снова пострадать, Рэйф. И говорю это не из чувства долга перед тобой или моим отцом. Я говорю это потому, что она для меня важнее любого человека на этой планете.

В голове снова всплыл тот миг, когда я подумал, что её подстрелили. Полное, абсолютное опустошение. Я никогда не хочу чувствовать это снова. Если ради этого придется нарушить обещания, которые я дал, будучи наивным подростком, — пусть так. Я не знаю, что это значит для меня, для неё, для нашего будущего, но я больше не упущу ни дня, не буду прятаться от правды, не буду трусить перед рисками, что несет любовь. Не перед ней.

— Понятно, — голос Рэйфа был низким и полным эмоций. — Этот ублюдок Джей Джей сильно её задел, Паркер.

— Я знаю.

Чего я не сказал, так это того, что я тоже причинил ей боль. Добавил новых шрамов. И ненавидел себя за это. Рэйф мог пообещать ей, что она никогда больше не столкнется с бедой одна, но сейчас, в этой больнице с запахом антисептика, я поклялся, что никогда больше не причиню ей боль.

— С появлением Тео твоя жизнь перевернулась, — сказал Рэйф.

Я провел рукой по голове. Пока думал о Фэллон, я совсем забыл о Тео. Мои эмоции и планы были в полнейшем хаосе.

Отец всегда говорил, что иногда граната падает прямо в твою жизнь, и только разбирая завалы, понимаешь, что она принесла с собой. Сегодня я понял его лучше, чем месяц назад.

Тот Паркер, чья жизнь не была разорвана в клочья, никогда бы не почувствовал ту любовь, что у меня теперь есть к Тео. Никогда бы не испытал гордости, когда учил его кататься на велосипеде, или чистой радости, когда мы вместе читали книги перед сном.

Тот Паркер никогда бы не поцеловал Фэллон и не горел бы изнутри от страсти, которая превосходила даже восторг ночного прыжка с парашютом.

Когда я наконец заговорил, голос был хриплым: