— А что заслуживаешь ты? Истощение? Выгорание? Необратимые последствия для мозга, потому что не даешь себе восстановиться? — прорычал я. — К черту. Я лучше отвезу тебя обратно в больницу и попрошу пристегнуть тебя наручниками к кровати, чем позволю тебе себя угробить. Ничто этого не стоит. Даже это чертово ранчо.

В ее глазах вспыхнула ярость, когда я припарковался у дома.

— Все, что я делала в своей жизни, было ради этого наследия, так что не смей говорить мне, чего оно стоит.

Она выскочила из машины и, скорее всего, помчалась бы по тропинке к отелю, если бы ноги не подкосились. На ее лице мелькнуло удивление, когда она рухнула на руки и колени. Я выругался, захлопнул дверь и рванул к ней. Она попыталась подняться, но я просто поднял ее на руки и внес по ступенькам.

Раз она не заорала «поставь меня на место», тревога снова обожгла меня.

Я набрал код, который она мне дала, распахнул дверь и окинул взглядом пространство в поисках угроз. Потом бережно опустил ее на диван.

— Сиди здесь, пока я проверю дом.

Тихо осмотрел обе спальни и вернулся — она сидела с закрытыми глазами, опершись затылком о спинку дивана. Лицо снова смертельно побледнело.

Я подошел, меня тянуло к ней, как всегда, но теперь я себе не запретил. Провел пальцами по растрепанным волосам. Глаза распахнулись. То, что я увидел — опустошение и страх, — пронзило сердце. Будто лезвием.

— Тебе нужен сон, — мягко сказал я.

Горло у нее дернулось, и я на миг решил, что она снова заплачет.

— Нужен. Но мне еще нужно увидеться с командой. Я попрошу их прийти сюда на короткое совещание, а потом лягу.

Я сжал зубы так, что в челюсть отдала боль.

— Мне нужен мой телефон, Паркер.

Я помедлил, но раз она согласилась остаться, это лучше, чем если бы сорвалась вниз по склону. Я достал телефон из кармана и отдал.

Она пару минут переписывалась и отложила аппарат.

— У меня есть час. Пойду смою с себя грязь и больничный запах.

На этот раз, поднимаясь, она делала это медленно, давая телу привыкнуть. Я не спорил, но пошел следом по коридору. В ее комнате она взглянула через плечо.

— И что ты делаешь?

— Убеждаюсь, что ты не рухнешь.

Она шагнула в гардеробную, вернулась со стопкой одежды и направилась в ванную. Когда я подошел и к этой двери, она обернулась и на ее лице промелькнула первая тень улыбки.

— Зайдешь? Посмотришь, как я раздеваюсь? Может, в душ со мной? Волосы мне вымоешь?

Это были самые неподходящие слова, потому что именно этого мне и хотелось. Увидеть ее обнаженной. Смотреть, как вода струится по всем изгибам. Прижать к кафелю и взять то, что мое. Я понимал, что сегодня этого быть не может, но тело все равно откликнулось.

Вместо того чтобы отступить, как она ожидала, я шагнул ближе, ее ноздри дрогнули. Я положил ладонь ей на талию, потянул так, что наши бедра соприкоснулись, — та же самая чертова искра, что всегда между нами, вспыхнула и прошила меня.

Впервые в жизни я не выругал ее. Я ей порадовался. Всему этому. Жару. Абсолютной нужде. Я сжал ее подбородок, большим пальцем провел по нижней губе.

— Совместный душ подождет до другого дня, — в каждом слове сочилась жажда.

Она задержала на мне взгляд, потом прикусила мой большой палец и я вспыхнул дотла.

— Не давай обещаний, которые не сдержишь, Лягушонок.

Я наклонился почти касаясь ее губ.

— Мы будем принимать душ вместе, Фэллон. Это не обещание. Это факт. Привыкай. Но не сегодня, когда ты едва стоишь на ногах и к тебе идут сотрудники. Это будет тогда, когда я смогу не спешить. Когда смогу прижать тебя к плитке. И на полу. И на кровати, на четвереньках.

Ее пробрала дрожь, глаза сомкнулись. Она глубоко вдохнула и выдохнула. Потом оттолкнула меня и прикрыла дверь. Когда снова посмотрела, в медовых глазах снова поселилась пустота.

— Увы, Парк, этот поезд ушел. Ты был прав с самого начала. Нам лучше оставаться друзьями.

Меня так оглушило, так чертовски перекосило, что я просто стоял, пока она закрывала дверь перед моим лицом. Уставился на дерево слишком надолго, пытаясь переварить сказанное. Еще в поле, после поцелуя, она настаивала, что это был не последний.

Что изменилось?

Что случилось в больнице? Что сказала врач? Сообщила, что у нее какая-то болезнь? Нечто необратимое? То, из-за чего в глазах поселилась эта безнадежность?

Я повернул ручку — не заперто. Зайдя, услышал ее вскрик: она прикрыла ладонью тело в бюстгальтере и трусиках, другой ухватилась за раковину. Вроде бы ничего необычного, я видел ее в бикини десятки раз, но сейчас было иначе: я опустил тот барьер, что всегда стоял между нами. Теперь я хотел не просто смотреть. Я хотел коснуться каждого сантиметра. Знать не только, где она щекотливая, но и каждую точку, которая сводит ее с ума.