Спустя несколько часов я все еще сидела в больнице, нетерпеливо ожидая в приемном покое, пока врач вернется с результатами анализов. Они сделали полный комплекс обследований — анализы крови, мочи, а еще назначили КТ. По мне, это было явным перебором. В конце концов, меня уже били по голове раньше.

Чем дольше я сидела, тем тяжелее было сдерживать воспоминания о другой больнице, в Теннесси, где я волновалась за травмы Сэди больше, чем за свои. Она приняла на себя весь удар насилия, пытаясь меня защитить.

Тремор, который я подавила на поле, вернулся, а желудок снова болезненно сжался.

Я ненавидела думать о том дне. Дядя Адам тогда только стоял и смотрел, как Тереза Пьюзо ударила меня рукояткой пистолета. А потом он избил Сэди, бил и пинал, пока я сидела в кресле, а Тереза держала меня на мушке.

Грудь сдавило, слезы и эмоции рвались наружу.

Тот выстрел в тот день был... злым. У меня не было других слов, чтобы описать его. Он отличался от всех выстрелов, что я слышала прежде, даже от тех, что делала сама. Оружие всегда было для нас просто инструментом, с которым фермер обязан уметь обращаться. Дядя Спенсер научил меня милосердию — как выстрелом избавить умирающую корову от мучений. Но в тот день, в баре, когда рядом была Сэди, всё было другим.

Сегодня звук был тем же самым.

По спине пробежал холодок.

Эти выстрелы, что эхом разносились над полем, несли в себе ту же тьму. Может, дело было в том, что стреляли в людей. Может, в том, что в них не было ни капли милосердия.

Я знала только одно: чем дольше я сидела в этой глупой больничной палате, тем сильнее воспоминания пытались меня поглотить, впустить в себя своими жадными, грязными лапами.

А я не хотела грязи.

Я хотела того рая, который нашла в объятиях Паркера.

Когда он заглядывал в палату, чтобы проверить, как я, беспокойство в его глазах делало воздух между нами тяжелым, как тяжелая накидка. Я ненавидела это. Я хотела вернуть жар, желание, влечение. Но вместо этого Паркер снова стал холодным, сдержанным морским котиком — спокойным и деловым, пока разговаривал с шерифом Уайли и обсуждал безопасность ранчо.

Телефон завибрировал у меня в руке, и я вздрогнула, хотя с самого начала сидела, вцепившись в него, как в спасательный круг.

ПАПА: Что, черт возьми, происходит, Утенок?

Глаза защипало от слез. Я зажмурилась. Стыд и чувство поражения закружились внутри.

Я не смогла ответить. Должна была разозлиться на того, кто рассказал папе, но сил на это не осталось.

ПАПА: Просто скажи, что ты в порядке.

К счастью, медсестра пришла, чтобы отвезти меня на КТ, прежде чем я успела ответить. Я протянула телефон Паркеру, когда меня перекладывали на каталку.

— Можешь написать папе вместо меня?

Он посмотрел на меня тем самым взглядом, полным тревоги, и я тут же закрыла глаза, не в силах его вынести.

Когда меня вернули из кабинета КТ, я не попросила телефон обратно. Не спросила, что папа написал, не уточнила, собирается ли он бросить всё и мчаться из Австралии, чтобы меня спасти. Это было трусливо, но я не справилась бы с его заботой в придачу к заботе Паркера — просто бы развалилась на куски.

Я не хотела слышать, что папа скажет, будто я не виновата. Потому что правда была в том, что я сама принесла всё это из Сан-Диего. Я стояла у руля лодки, когда она начала тонуть. Не вычерпала воду достаточно быстро, и теперь наши гости уезжали, убегали. Кто мог их винить? Кто бы остался после того, как в тебя стреляли? Никто. Даже те, кто сегодня не был на прогулке, не станут рисковать, оставаясь здесь.

Телефон Паркера снова завибрировал.

— Уайли, — мрачно сказал он и снова вышел из палаты.

Пока его не было, вернулась врач. Она подкатила табурет к моей кровати и села рядом.

— Как вы себя чувствуете?

— Кроме того, что голова раскалывается, будто по ней стадо бизонов пробежало, я в порядке.

— Тошнота?

Я прикусила щеку. Да, но я не хотела говорить, что борюсь с ней уже несколько дней.

— Я бы хотела оставить вас на ночь под наблюдением, — сказала она.

Я начала качать головой, но вовремя спохватилась, понимая, что это будет очень больно.

— Я предпочла бы поехать домой.

— Мужчина, который был с вами... Паркер, да? Он останется с вами и будет следить за вашим состоянием ночью, как мы скажем?

Я хотела, чтобы Паркер не спал всю ночь по совсем другим причинам — куда более приятным, связанным с нашим поцелуем. Но я же не могла сказать врачу, что возвращаюсь домой, надеясь на бурную ночь секса. Она бы меня точно не отпустила.

— Он останется, — ответила я. На самом деле, я сомневалась, что смогу его прогнать, даже если попробую. И эта мысль резко остудила страсть, вызванную поцелуем. Потому что это означало, что я снова стала для него обязанностью. Ответственностью. Долгом, а не любовью.

— Давно вы встречаетесь?

Я удивленно посмотрела на нее.

Она усмехнулась.

— Надо быть слепой, чтобы не заметить, как вы друг к другу относитесь. И тот жар в его глазах, когда он смотрит на вас... — она обмахнула рукой лицо, — просто огонь.