Тара услышала крик Раза Пэлхема, и мановением руки потушила объявший его огонь. Он обмяк, потеряв сознание, но в целом был в порядке. Гася пламя, она почувствовала его нечеловеческую природу, объединенную со злобной волей человека.

Огонь был порожден не человеческим Таинством. Форму и силу гневу кардинала Густава придавали тонкие божественные механизмы: миллионы натянутых паутинных ниточек вибрировали словно гитарные струны. Их трение и создавало ненасытное пламя.

Кардинал сказал: «Ты преподнес мне эту силу». Ну, конечно! Кого же еще кардинал мог попросить создать круг Таинств, как не того, кому им было доверено создание Справедливости? Какой еще Посвященный пошел бы на такое, презрев всю профессиональную этику?

— Помоги мне, Тара! — бледное лицо и курчавая борода Деново покрылись потом. Отражая прямолинейную атаку Густава, с помощью ворованной силы студентов, учителей и каких-то богов, его руки дрожали. Взглянув на него, с закрытыми глазами, она увидела, что он светится как неоновая молитвенная мельница. Сама бы она не продержалась под столь яростным напором больше пары секунд. И все же, при всех накопленных Деново силах, он едва-едва справлялся. — Он убил судью Кабота.

«Верно, — подумала Тара: — Инструментами, которые ему вручил ты. Какая тонкая могла бы быть месть, и все что нужно сделать — это стоять и наблюдать».

— Я не убийца, — ответил Густав тихим и угрожающим голосом, напомнившим шорох сползающего по склону снега, предвещающего надвигающуюся лавину. — Я направляю гнев моего Господа.

Смотреть на кардинала было все равно, что смотреть на солнце. В одно мгновение он светился всеми цветами сразу, в другое — совсем погасал, становясь для тариного зрения тускло-серым.

Она и дальше могла бы сидеть сложа руки и наблюдать за боем, но кардинал еще не признался в убийстве судьи. Справедливость никуда не исчезла, но не вмешивалась. Признание могло спасти горгулий, если только они выживут:

— Так, как кардинал? — выкрикнула она. — Это вы убили судью Кабота?

— Я убил его. Я убил бы любого, кто посмел бы замыслить заговор против Господа Коса.

«Давай-давай. Продолжай болтать». Чем больше выговорится, тем безопаснее для горгулий.

— Он не был заговорщиком. Он служил вашему богу!

— Боги сходят с ума, как и люди. Мой Господь страдал сердцем. Когда Он возродится, то узнает, что я сделал это из чистой веры. Я предотвратил глумление над Ним.

— Вроде того, что делаете сейчас? Тратите его силу подобным образом… да вы повредили его телу больше, чем могла бы алчность Серил.

— Тара, — заорал Деново. — Помоги! Вместе мы сумеем с ним справиться.

Она не обратила на него внимания.

— Остановитесь, кардинал. Не стоит вредить Косу больше, чем вы уже сделали. Он желал мира между городом и Защитниками.

— Они — нечисть! — Это слово раскатистым эхом прогремело словно гром, но за божественным гневом она услышала жалкую злость очень старого человека. — Летучие крысы, прячущиеся на заброшенных городских чердаках. Разве я могу позволить им пачкать моего Господа своими когтями?

— Вы несколько месяцев планировали убийство судьи Кабота с тех самых пор, как узнали о чем Кос его попросил. Воздали круг Таинств, изучили связывание души. За все это время вам не приходило в голову просто попросить вашего бога объясниться?

На лице Густава мелькнули светлые влажные полоски слез:

— Почему мой Господь даровал столь многое какой-то шайке чудовищ?

— Он бы вам ответил. Вам следовало больше ему доверять.

— Он бы лишь пожалел меня за непонимание! Мой Господь, мой Хозяин, мой Друг пожалел бы меня за то, что я не могу возлюбить вот это. — Он почти выплюнул последнее слово, обращаясь к Защитникам.

— Раз вы в самом деле чувствуете такое, — выкрикнула в ответ Тара: — Может вы никогда в жизни не любили?

Едва это слово слетело с ее губ, как ее сердце екнуло, понимая, что не стоило говорить ему подобное. Весь гнев кардинала Густава обрушился на нее. Она расставила ноги и подняла руки. Когда огонь обрушился на нее, она чуть не упала.

Чуть.

* * *

Кэт потерялась. Космическая высота единения со Справедливостью разрушилась, увлекла ее в глубины, где мир вращался в противоположные стороны и не было возможности вздохнуть воздух. Песнь Справедливости вывернула ее наизнанку и она чувствовала себя лепестком посреди необъятного океана, который мечется на гребне приливной волны. Она была на глубине как утопленница и сквозь чернеющую искажающую зрение толщу воды видела приближение Абеларда, озаренного розоватыми отсветами пламени.

— Кэт!

Его голос слышали не принадлежавшие ей уши, и хотя она пыталась ответить, ее рот был перекрыт словно каменной стеной. Ее тело ей не принадлежало, было одолжено постороннему лицу, которого не было дома.

Лицо Абеларда было исчерчено тенями от огненной схватки.

— Кэт! Кардинал совсем спятил!

Она все слышала, но ее память была очень хрупкой, эфемерной и ненадежной как дыхание.