Какое-то время Темок не отвечал. Ему бы в покер играть, а не быть священником. Он был непреклонен, как скала. Вокруг него могли проноситься эпохи, взлетать и рушиться цивилизации, но Темок не замечал перемен.

— Во-первых, — сказал он, — я бы хотел, чтобы ты рассказал мне об этой женщине. Во-вторых, мне нужен стакан воды.

***

Темок, жрец всех богов, потягивал воду из синей кофейной кружки с надписью "Лучшая дочь на свете" над изображением богини, сосущей змею. Калеб заерзал на стуле. Раны болели, говорить было больно, молчать было больно, сидеть за столом напротив отца было больно. Тео расхаживала по комнате, постукивая друг о друга костяшками пальцев. Она хмурилась, пока Калеб пересказывал историю своих отношений с Мэл.

Темок долго молчал, опустив голову и ссутулившись над столом, словно скалистый холм. После восстания Скиттерсиллов отец Калеба стал для сына и для всего города мифом: его имя кричали в газетных заголовках и шептали в темных углах. Он был легендой, а легенда не может быть отцом. И легенда не может сидеть в белой гостиной Тео в окружении практичной мебели и пить из кружки с надписью "Лучшая дочь на свете".

— Змеи представляют большую опасность, — наконец сказал Темок. — Если бы все, на что она способна, сводилось к колдовским уловкам, мы могли бы ее одолеть. Мы не сможем остановить Змей, пока они голодны. Мы должны накормить их жертвоприношением, тогда они насытятся и уснут. Все большие алтари разрушены или находятся под усиленной охраной, но остались малые алтари, которые до Падения использовались для простых жертвоприношений коз и коров, на них редко проливалась человеческая кровь. Два жреца, действуя сообща, могли бы очистить один из этих малых алтарей и принести на нем жертву. Калеб, ты не жрец, но на тебе наши знаки. — Старик коснулся шрамов на его руках. — Ты можешь мне помочь.

— Я не буду ни кого приносить в жертву.

— Почему бы и нет? Несомненно, кто-то из Истинных Квешалей отдаст свою жизнь за город. Многие сочли бы за честь, если бы их об этом попросили. Я найду такого для нас.

— Если твой план включает в себя убийство, то лучше уходи прямо сейчас.

— Ты не позволишь одному человеку умереть, чтобы спасти целый город?

— Я никого не убью. Мы с Тео уже обсудили это.

Темок приподнял бровь.

— Это единственный выход. Змеи просыпаются, когда их зовут, и не уснут, пока не утолят голод.

Калеб обвёл взглядом стены квартиры Тео белые, увешанные картинами, но не нашёл ничего, что могло бы помочь.

— Должен быть другой выход.

— Нет.

— Калеб, — осторожно начала Тео. — Может, тебе стоит прислушаться.

— Нет.

— Ты ведёшь себя неразумно, — сказал Темок.

— И отвратительно.

— Отвратительно. — Он рассмеялся. — Тебе удобно, когда насилие совершается от твоего имени, когда богов сажают в темницу, когда людей убивают или обращают в рабство, ты и глазом не моргнёшь. Но стоит тебе самому запачкать руки, как ты вздрагиваешь.

— Меня беспокоит не это. — Он указал на картину с изображением битвы над кушеткой Тео. С адского неба сыпались кровавые капли. — Люди воевали, чтобы мы не делали ничего подобного. Если мы принесём кого-то в жертву, чтобы остановить Мэл, она победит.

— Софистика. Если мы принесём кого-то в жертву, чтобы победить её, она проиграет. В этом городе семнадцать миллионов жителей, наверняка кто-то из них сможет успокоить твою раненую совесть.

— Ты даже не пытаешься придумать что-то получше.

— Тебе не кажется, что если бы существовал лучший способ, мы бы нашли его за три тысячи лет истории?

— Я мог бы сказать то же самое, например, о стоматологии. Об анестезии.

Тео прислонился к спинке пустого стула.

— Калеб, ты не помогаешь. Твой отец знает Змей лучше нас. Если он говорит, что это наш единственный выход, разве мы не должны ему верить?

Калеб поморщился от боли в ушибленных рёбрах и обожжённой руке.

— Змеи, — сказал Темок, — питаются душами наших людей. Человеческое сердце, это средоточие. Чем благороднее и невиннее сердце, тем лучше, поэтому они предпочитают девственниц и девственников, которые чисты в своих телах. Ритуал связывает душу с плотью и кровью. Смерть фокусирует дух, обостряет его восприятие.

Калеб не слушал. Он смотрел на картину с изображением битвы.

Боги сражались и умирали над пирамидой в Сансильве, 667. Темок и Копил боролись в воздухе, окутанные пламенем. Ободранное тело Кета, Повелителя Моря, лежало на алтаре из черного стекла, обагренном кровью.

— Папа, — сказал он.

— Без этого момента смерти, без этого момента трансцендентности мы не сможем...

— Папа.

Темок замолчал.

— У меня есть идея. — Он указал на пирамиду в центре картины. — Это Сансильва, 667, верно?

— Это Кечалтан. Да.

— А это алтарь на вершине. Запятнанный кровью. По три-четыре капли от каждого, кто там погиб.

— Да."

— Я видел. Весь алтарь красно-черный.