Ты должен пожертвовать собой.

Змеиные мысли сплетались и кружились вокруг него, разумы соединялись с разумами. Аквель и Ахаль слились с душами, которые он носил в себе. Их голод утих. Он открыл четыре огромных глаза и уставился на хрустальный мир.

Мэл пылала внутри него, вокруг него.

— Останься со мной.

Она говорила в его сознании, в сознании всех них. Голоса на забытых языках взывали к ней.

— Убийцы, Ремесленники, правители этого мира, они искушают вас смертью, насыщением и сном. Они уничтожат эту планету и все живое на ней, если мы не выступим против них.

Она звала его, и ему хотелось последовать за ней. Он горел ради нее, вместе с ней, через нее. Его жар исходил от ее кожи, его молнии вспыхивали между ее зубов.

В Змеях жили три тысячи лет квечальских жертвоприношений. Мертвые поколения пробуждались, чтобы сгореть, расплавиться, переплавиться и возродиться. Они были последней защитой мира, его стражами. Смерть склонялась перед их клыками.

— Сражайтесь, — говорила она. — Не сдавайтесь. Не засыпайте. Победа близка. Узрите наш триумф.

По ее зову Змеи разгорались гневом и текли по подготовленным ею каналам. Они не уснут. Она была слишком сильна.

Но Калеб мог использовать ее силу.

Несколько месяцев назад, рисуя на его коже в своей палатке, она сказала ему: битвы Ремесла ведутся на многих фронтах. Мир, это поле боя, и есть много способов победить или проиграть.

Он не мог сражаться с Мэл, пока ее крюки впивались в его разум. Когда она тянула, он шел за ней.

Но он мог идти за ней так, как сам того хотел.

— Смотрите, — вторил он ей, шепча в головах Змей.

Они возвышались над Дрезедиэль-Лексом и смотрели.

Вокруг них лежал разрушенный город.

По бульвару Сансильва, словно вода, текло стекло, а кровь превращалась в пар.

В огне были старые души, такие древние, что говорили на языке песен и рифм. Они не узнавали Дрезедиэль-Лекс. Для них это была тень на стене пещеры, эхо, история, сон.

Но новые души, те, что привел Калеб, знали его. Выжженные солнцем улицы, дрожащие от летней жары. Волны прибоя, набегающие на холодный пляж на рассвете. Темные уголки в хорошо освещенных барах, где можно спокойно выпить. Летние ночи, когда небоскребы сияют отраженным звездным светом.

Толан, угрюмая и расхаживающая взад-вперед с бокалом виски в руках. Мик, на столе которого разложены памятные вещи, напоминающие о былой славе. Шеннон, которая коротает время за игрой в карты в Скиттерсиле и мечтает о том дне, когда снова сможет нырять с крыш. Копил, который сокрушил богов, чтобы отомстить за свою погибшую любовь. Тео, которая смеется, пьет, танцует в проходах и чокается бокалом шампанского.

Внизу, на разрушенном бульваре, он увидел Балама и Сэм, которые смотрели на него снизу вверх, напуганные, но полные надежды.

Все они и многие другие. Миллионы других.

— Преврати его в новое, — сказала Мэл. — Сожги дотла.

— Город никогда не был чистым, — ответили голоса, старые и молодые. — И мир тоже. Люди никогда не были чистыми. Но их стоит защищать.

Мэл потянулась к разумам Змей с помощью Ремесла, и Змеи отпрянули. Ремесло натянулось и лопнуло.

Она вспыхнула, как звезда в небе, и погасла.

Земля разверзлась под ним.

Калеб упал.

Эпилог

Калеб очнулся в холодной больничной палате, под хлопковыми простынями, под незнакомым потолком.

Мир был плоским и монохромным. Правая сторона его тела была забинтована. На прикроватном столике лежали колокольчик и пергаментный конверт. Калеб не обратил внимания на колокольчик и потянулся к конверту. Боль звала его со дна глубокого наркотического забытья.

На конверте его имя было написано курсивом. Внутри лежала сложенная записка и кулон в виде акульего зуба.

В записке говорилось:

Если ты очнёшься, значит, ты достаточно окреп, чтобы начать выздоровление. Позвони в колокольчик.

Остальная твоя одежда сгорела. Зуб остался. Возможно, он будет тебе напоминать.

Подпись отсутствовала, только нарисованная алыми чернилами голова смерти. О чём должен был напоминать зуб, в записке не говорилось.

Калеб позвонил в колокольчик.

***

Три недели спустя Калеб стоял в конце пирса Мониколы и смотрел на запад. На нём был чёрный костюм и белая рубашка, он передвигался с помощью костылей.

Крутилась карусель. Дети играли в улламал на берегу моря. Над городом висела мрачная аура, как говорили медсестры. Осязаемый страх. Калеб его не чувствовал.

Он вообще мало что чувствовал.