Столько криков. Я теряю ориентацию, и вскоре остается лишь один путь. Позади — огонь. Впереди — пылающие обломки. И единственная железная лестница, ведущая наверх. Наверху — смерть. Но и в огне — смерть. Может, там есть дверь на крышу или люк? Я выбираюсь на плоскую кровлю, среди мусора и тел — останков какой-то семьи, наслаждавшейся своим днем, — и пока ищу путь вниз, монстр приземляется. Прямо за мной. Металл стонет — лестница, по которой я бежала, обрывается вместе с камнем, треснувшим под весом зверя. Я в ловушке.

Сердце в самом горле. Ноги дрожат. Я шатаюсь и падаю, пытаясь отползти назад. Тела вокруг меня, обугленные, едва узнаваемые, теперь кажутся моим будущим. Здание кряхтит под тяжестью твари. «Как ты хочешь умереть?» — будто спрашивает его расплавленный взгляд. Рухнет ли здание, сожжет ли меня пламя или меня съедят заживо — я не выживу.

Дракон наклоняется и выдыхает; пыль и дым немного рассеиваются, и я вижу его морду в деталях. Медная чешуя с золотыми вкраплениями, ставшая ржаво-черной вокруг сияющих глаз. Клубы густого дыма валят из ноздрей. Зубы размером с мою руку торчат из десен. Он тянет ко мне когтистую лапу. Я зажмуриваюсь и готовлюсь к тому, что будет дальше. Жду, что он схватит меня. Наклонится и сожрет одним мощным укусом с тошнотворным хрустом. Но он этого не делает. Вместо этого коготь распахивает мне грудь. Боль такая резкая, что я уверена: он пробил грудину. Я кричу. А затем… свет.

***

— Больно? — голос Лукана вырывает меня из мыслей. Он стоит передо мной у кровати. Я была так отвлечена, что даже не заметила, как он подошел.

Убрав руку от грудины, я перевожу внимание на него, загоняя воспоминания в самые дальние уголки разума. — Нет, не больно. Иногда кажется, будто вокруг сердца натянута проволока — словно оно не может биться в полную силу. Шрам зудит, и от этого по коже будто бегают крошечные невидимые насекомые. Или всё тело кажется слишком зажатым. Всё это неприятно, но не больно. И, к счастью, нападает наплывами.

Я чувствую жар, исходящий от его тела, и отодвигаюсь вглубь кровати. Он, должно быть, принимает это за приглашение, потому что присаживается на край; матрас прогибается под его весом. Я изо всех сил стараюсь не прильнуть к нему.

— Можно посмотреть?

Хотя обычно я ненавижу показывать шрам, с Луканом всё кажется… иначе. Вопрос не вызывает мгновенного раздражения. Более того, я понимаю, что не против. Этот шрам — мой, но часть его принадлежит и ему: он был частью того дня, пусть я об этом и не знала. Мои руки тянутся к шнуровке жилета, ослабляя её. Я приспускаю ворот, но он всё еще целомудренно скрывает мое нижнее белье. И всё же я сейчас менее застегнута, чем когда-либо за долгие годы перед кем-то другим, и не могу удержаться от глубокого вдоха.

Взгляд Лукана опускается на мою грудь, и жар приливает к шее. Он не смотрит на меня с вожделением. Я знаю. Несмотря на это, его внимание ощущается иначе, чем взгляды всех тех, кто когда-либо созерцал метку, сделавшую меня Возрожденной Валорой. Шрам представляет собой разветвленную сеть истерзанной кожи, сплавленной белёсыми, узловатыми рубцами. Самая плотная его часть — между грудей, в центре грудной клетки. Но он расходится почти до самых ключиц.

Он поднимает руку. Я не останавливаю его. Лукан легко касается кончиками пальцев линий у моей ключицы. Я резко вдыхаю — через меня проходит разряд. Он вздрагивает, убирая руку.

— Я сделал больно? — Мне хочется схватить его за пальцы и вернуть их на место.

— Нет. Я просто… Шрамы ощущаются странно. — Это правда. И это ложь.

Кожа вокруг шрама испещрена онемевшими участками — местами я не чувствую вообще ничего или чувствую притупленно. В других местах ткани срослись правильно. Из-за этого прикосновение то исчезает, то появляется вновь, создавая дискомфорт. Но это его прикосновение. Оно что-то со мной делает. Разгоняет кровь под кожей. Я хочу, чтобы он касался… и не переставал. Чтобы провел рукой по шраму и под рубашку. Это желание, которого я никогда раньше не испытывала, и оно столь же упоительно, сколь и пугающе.

— Можешь продолжать, — выдавливаю я, мечтая сказать гораздо больше. Может, это голод довел меня до бреда. А может — то, как безнадежно с каждым днем становится в этом месте.

Пальцы Лукана скользят по моей груди, прямо над ложбинкой, ладонь накрывает кожу. Его прикосновение такое обжигающе горячее, что легкие ноют с каждым коротким, натужным вдохом. — Ты когда-нибудь понимала, что это был за свет? — спрашивает он, не сводя глаз со своей руки. Трудно формулировать ответы, когда он так касается меня.

— Нет. Не понимала.

— Свет был первым, что я увидел, когда пришел в себя. Я хорошо его помню, — тихо говорит Лукан, поднимая на меня взгляд. По спине бежит дрожь. Он всё еще не убрал руку.

— Я тоже, — шепчу я.

— Ты правда не знаешь, откуда он взялся? Не лгала викарию?