— В курсе, — отвечает она без тени сомнения, и мы обе коротко ухмыляемся. — Но не надейся, что моя исключительность отвлечет меня от рассказа про Лукана.

— Ладно, раз уж заговорили о том, чтобы прикрывать друг другу спины… У Лукана было интересное предложение для меня — для нас.

— О! Значит, ты всё-таки пустила в ход свою внешность во благо. — Она не отпускает мою руку и притягивает меня ближе. — Я знала, что ты на это способна.

— Ничего подобного, и я не уверена, что это было бы «во благо», Сайфа, — отвечаю я с притворным возмущением.

— Здесь нам нужно использовать любое преимущество. — Она качает головой. — Хватит тянуть время, выкладывай, что он сказал.

Я пересказываю слова Лукана и в подробностях описываю, как он меня исцелил. Когда я заканчиваю, мы начинаем взвешивать все риски и выгоды от официального союза с ним. Если викарий за ним приглядывает… возможно, нам пойдет на пользу его присутствие в нашей компании. Может, он знает что-то важное. Способность использовать сигилы — тоже весьма весомый пункт в списке «плюсов».

Но он явно чувствует необходимость подчиняться любому, кто выше его по рангу — будь то викарий или инквизиторы. И страх, сможем ли мы доверить ему свои тайны, когда станет совсем туго, — это огромный риск. Я заявляю Сайфе со всей прямотой: я буду чувствовать себя последней идиоткой, если доверюсь ему, а он снова сбежит и заложит меня при первой же возможности.

Мы спорим об этом весь остаток дня — в тренировочных залах, где держимся особняком, за обедом и ужином, пока не наступает ночь и нас не разгоняют по комнатам.

Впервые с тех пор, как мы прибыли, у меня под головой подушка. Вечер, когда я могу просто расслабиться. Или… мне так казалось.

Сразу после заката приходят инквизиторы и забирают наши ключи. Это испытание, судя по всему, окончено. Теперь я могу думать только о том, что моя дверь не заперта и войти может кто угодно. Мой разум услужливо подбрасывает извращенные фантазии: те инквизиторы из первой ночи врываются и снова тащат меня на крышу. Уверена, именно этого они и добиваются — это лишь очередная форма психологической пытки, придуманная Трибуналом, чтобы вытянуть проклятие наружу. Интересно, это первый раз, когда другие суппликанты по-настоящему пробуют на вкус то, что их ждет?

В итоге сон в первую ночь в моей комнате выходит рваным. Хоть на четвертом этаже только мы с Сайфой, я клянусь, что слышу шаги в коридоре. Шепчущие голоса — такие отчетливые, что я мгновенно просыпаюсь, но такие тихие, что, когда я широко открываю глаза… я уже не уверена, не приснились ли они мне. Я постоянно принюхиваюсь, пытаясь уловить малейший запах гниющей земли, предвещающий кислоту зеленого дракона; слух напряжен, ловя каждый щелчок и стрекот механизмов, которые они могли припасти для новых пыток.

В конце концов глубокий сон берет верх, и я доживаю до утра. Но у меня нет иллюзий: инквизиторы еще не закончили с нами.

На следующее утро я просыпаюсь такой же уставшей, как и ложилась. Но в Трибунале нет места роскоши поздних подъемов. Медный ящик в коридоре оживает, его голос гремит даже в моей комнате: — Всем суппликантам немедленно явиться в центральный атриум.

Мы торопливо натягиваем форму и выстраиваемся внизу, как приказано. Инквизиторы отводят нас в сторону по одному. В одиночку.

К тому моменту, когда вызывают меня, сердце колотится как безумное. Те, кого уже уводили, вернулись немного потрясенными, но невредимыми.

Двое инквизиторов встают по бокам и ведут меня по длинному узкому коридору в конце главного зала. Мы заходим в плохо освещенную комнату, в центре которой стоит единственный стул. Высокий инквизитор стоит в стороне с пергаментом в руках, всё остальное погружено в тени — такие густые, что в них мог бы спрятаться целый отряд.

Вопросов немного, и они прямолинейны. — Замечали ли вы у себя какие-либо признаки проклятия? — Видели ли вы у кого-либо признаки проклятия? — Клянетесь ли вы жизнью и Кридом немедленно докладывать о любом, кто может быть проклят?

Нет. Нет. Да.

Я сглатываю ком в горле, пока инквизитор буравит меня прищуренным взглядом. Но затем он отворачивается и кивает на дверь. — Свободны.

Когда я встаю, я чувствую на себе чей-то взгляд из дальнего угла комнаты. Волоски на затылке встают дыбом. Я не смею оглянуться, но я уверена — это прелат. Просто знаю это.

Тяжелая металлическая дверь гулко хлопает за спиной, и я на свободе.

Руки дрожат, пока я иду обратно по коридору. Допрос был слишком коротким, слишком «чистым». Это не то испытание, которого мы ждали. Как это может быть правдой? Я вижу тот же страх, грызущий остальных в главном зале — тех, кто еще ждет своей очереди. Воздух пропитан тревогой; люди косятся друг на друга, оценивая, не доверяя.