Мое упрямство заставляет его улыбнуться. Не та реакция, к которой я привыкла: обычно оно приводит викария в ярость, расстраивает подругу и доводит отца до изнеможения в лучшие его дни. На самом деле, единственным человеком, который когда-либо ценил мою цепкость так же, как он, была мама.

— Тебе лучше решать побыстрее.

— А то что? Сделаешь предложение кому-то другому? — я зондирую почву, пытаясь понять, разузнал ли он об испытании завтра.

— Я могу начать в тебе сомневаться. — Он говорит это как само собой разумеющийся факт, без тени угрозы. Но я не могу унять укол обиды, прошивающий ребра при этой мысли. Я убеждаю себя, что это лишь потому, что не люблю разочаровывать людей, и это никак не связано конкретно с ним.

Я перевожу тему: — Что ты читаешь?

— Если я скажу, это поможет моим шансам стать твоим союзником? — спрашивает он.

— Уж точно не повредит.

Он сворачивает свиток. На деревянном валике, защищающем край велена, значится название: «Физиология Эфиротени и проклятия».

— Выглядит тяжеловато. — Но притягательно… если бы я не боялась выяснить эти подробности и то, как они могут касаться меня. Мысль о завтрашнем испытании лезет под кожу. Я еще не изменилась. Но они только начали делать всё возможное. Я далеко не уверена, что нахожусь в безопасности.

— А что ты ищешь в этом отделе?

— Что-нибудь о Скверне, — лгу я и тут же жалею о своем выборе. С чего я это взяла? Интерес к Скверне в Вингуарде опасен. Я виню во всём маму. Единственные исследования, которые мне когда-либо нравились, я проводила ради неё.

— А, тоже легкое чтиво. — Он сдвигается и тянется к свитку на полке слева от себя. — Тогда этот может показаться тебе интересным.

Я разворачиваю его и пробегаю глазами начало — стандартная сводка всего, чему Крид учит о Скверне: Эфиротень отравила землю и исказила животных. Венцом этой деформации стали драконы — оскверненные люди, навсегда превращенные в ужасных тварей Эфиротени, одержимых уничтожением Эфиросвета. Первым и величайшим среди них был Древний дракон, который теперь ведет свои орды против остатков человечества — чтобы уничтожить людей как существ Эфиросвета, дабы Эфиротень воцарилась безраздельно.

Пока я пытаюсь сосредоточиться на словах, Лукан прислоняется к полке рядом со мной. Его широкая фигура заслоняет свет фонаря в конце ряда.

Я болезненно осознаю, как близко он стоит; по телу пробегает дрожь беспокойства. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что он изучает меня, будто я — загадка, которую он вот-вот разгадает. Слишком близко. — Ничего нового. Пожалуй, посмотрю в следующем ряду что-нибудь более занимательное. — Я возвращаю ему свиток и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Он перехватывает меня за предплечье. К слову о близости. Наши носы почти соприкасаются, и слова застревают у меня в горле. Его яркие карие глаза, кажется, готовы прожечь дыру в моей душе. — Изола, я серьезно. Я хочу помочь тебе. Не ради викария и не ради твоего титула.

Крошечная, опасная часть меня хочет ему верить. Жаждет верить. Я позволяю ему удерживать меня на месте, сердце колотится.

— Как я могу быть уверена, что ты не побежишь докладывать викарию или инквизиторам мои секреты в ту же секунду, когда станет трудно? — шепчу я, жалея, что мой голос не звучит тверже, что в нем слышны страх и обида.

— Я сказал им только то, что они и так знали или узнали бы, — парирует он. — Викарий с легкостью выяснил бы, что ты уходила, даже если бы я солгал. Инквизиторы сами видели, как ты схватилась за огонь.

— Но…

— Но я не сказал им, что ты прокралась в библиотеку, — прерывает он меня, и я осекаюсь. Я была права. — И не сказал, что ты использовала сигил. И не скажу — хотя инквизиторы, вероятно, и это видели. Клянусь, я больше никогда не побегу к викарю, или инквизиторам, или к кому-либо еще с твоими тайнами.

— И ты ждешь, что я поверю тебе на слово? — Всё не так просто, и всё же… где-то в глубине души мне хочется, чтобы это было правдой. Мое сердце хочет верить в хорошее и игнорировать плохое.

— Да. — Он обращается именно к этому крошечному уголку моей души.

— Почему?

— Неужели так безумно думать, что ты мне нравишься? — Он сияет, и блеск в его глазах действительно делает его немного похожим на сумасшедшего. — Что ты нравишься мне с каждым днем всё больше? Особенно теперь, когда викария нет рядом и нам не нужно вести себя неестественно?

— Да. — Мы ведь толком даже не знаем друг друга. Всё, что ему во мне нравится — это лишь образ меня. Как и всем остальным…

Лукан отпускает меня, всё еще не сводя глаз с моих, с улыбкой, способной разогнать полуночную тьму. — Значит, я окончательно лишился рассудка.

Эта фраза застает меня врасплох. Он удерживает меня одним лишь взглядом. Оцепенела. Застряла. Хочу прильнуть к нему и сбежать одновременно.

Я делаю шаг назад, потом еще один. На этот раз он позволяет мне уйти.

Глава 25