— Ты просто был рядом. Я тебя видела. Но я тебя не знаю. — Понятно, почему он всегда маячил где-то поблизости, чаще всего с бесстрастным лицом, иногда хмурясь, но никогда не вступая в разговор, так что я отказываюсь принимать его обвинение. Первый раз мы по-настоящему заговорили всего несколько месяцев назад, когда его одного назначили меня тренировать. Я пыталась убедить его отпустить меня к маме на день рождения, а он тут же заложил меня викарию. Я отодвигаюсь подальше и вызывающе вскидываю подбородок. — И когда мы официально познакомились, ты сказал, что веришь в меня, позволил мне уйти, а потом взял и подставил.

Тот самый жгучий гнев, что и несколько месяцев назад, вскипает в горле — горячий, с острыми краями, будто предательство случилось только что. Я отворачиваюсь и уставляюсь на пустые цветочные горшки, беспорядочно сваленные в углу.

Он вытирает остатки мази о штанину резкими, дергаными движениями.

— Извини, не у всех есть привилегия носить броню с именем Валора, позволяющую бунтовать против викария Дариуса, когда вздумается. — Его руки замирают, он тихо фыркает. Кажется, он пытается сдержаться, чтобы не наговорить лишнего, так что я позволяю тишине повиснуть в воздухе, как приглашению. Он его принимает. — Он называет меня сыном, но на самом деле я просто еще один подопечный Крида. Осиротел после нападения дракона.

— Что? — У меня вырывается вздох. — Ты приемный?

— Викарий так милосерден, что приютил меня, не находишь? — Если бы взгляды могли направлять Эфиросвет, от одного его взора сейчас вспыхнуло бы несколько растений.

— Но… ты всё равно его сын, верно? — спрашиваю я тише, мягче. Концы с концами не сходятся.

Семья — это те, кого ты выбираешь сам, а не те, с кем связан кровью; это знает каждый в Вингуарде. Мы город, где люди теряют близких с болезненной регулярностью. То, что он приемный, не должно означать, что его любят меньше… Но поведение Лукана заставляет меня опасаться, что так оно и есть. С другой стороны, мысль о том, что викарий может любить кого-то, кроме себя, кажется мне столь же дикой, как Рыцарь Милосердия в Андеркрасте.

— На бумаге, — он жмет плечами, затем добавляет тише, но с той же злостью: — До тех пор, пока я ему полезен. — Лукан запускает пальцы в волосы, издавая брезгливый звук. — Если честно, я сам его об этом попросил.

— Ты попросил его? Стать его сыном?

— Просто принять меня в Крид. Вся эта затея с усыновлением была его идеей.

— Сколько тебе было, когда ты попросил принять тебя в Крид? — Это серьезное решение. Крид берет сирот, но если это было всё, что он знал…

— Двенадцать.

— Совсем ребенок. — Мой взгляд смягчается. В двенадцать я узнала, что мне суждено стать Возрождённой Валорой. — Слишком рано…

— Я всегда знал, чего хочу. — Его голос тих, но в нем чувствуется тяжесть вещей, которые я не совсем понимаю.

— И никто за тобой не пришел? — Очевидно, что нет, раз он остался в Криде. Молодец, Изола, блестящий вопрос. Он смотрит на меня так, будто думает о том же самом, и я бормочу: — Извини.

— Единственное, что я помнил, когда пришел в себя после нападения, — это мое имя… и то только имя. Всё остальное было как в тумане. — Он замолкает, его движения и слова становятся тяжелыми. — Так что я не мог отправиться на поиски семьи.

И тогда он попросил принять его в Крид, потому что у него ничего больше не было. А викарий взял и сделал его своим сыном… Жизнь готова поставить на то, что викарий просто увидел в этом возможность. Отчаянный и внушаемый юноша, который по случайности оказался ровесником его Возрождённой Валоры. Кто-то, кого викарий мог вылепить по своему образу и подобию, чтобы тот последовал за мной туда, куда самому викарию вход заказан: в Трибунал.

— Мне жаль. — И я говорю это искренне. Столько людей в Вингуарде втайне винят меня в том, что я не справляюсь со своей ролью, что до сих пор не убила Древнего дракона. Будто каждая смерть, случившаяся с тех пор, как меня назвали Возрождённой Валорой, — на моей совести. Словно я сама не несу этот груз вины.

— Твои «жаль» ничего не исправят. — Значит, он из таких… Из тех людей, что сбрасывают с плеч груз всего мира, будто это пустяк, потому что «ничего нельзя поделать», даже когда этот груз медленно растирает их в пыль.

— Я знаю.

— Но мне тоже жаль, — его тон совершенно изменился: слова звучат чуть легче и даются проще.

— Да?

— Если бы всё было иначе, я бы помог тебе провести тот день с матерью. Я всем обязан викарию. Я не могу идти против него, Изола. Он распоряжается моей жизнью так же, как и твоей.

«Может, даже больше», — думаю я, глядя сквозь растения куда-то в пустоту. Я не ждала от него доброты и не просила о ней… да и не хотела, если на то пошло. Что тут скажешь? Мы все мечтаем, чтобы всё было иначе. Преуменьшение века.

Прежде чем я успеваю найти ответ, из двери, через которую мы вошли, появляются тени. Трое инквизиторов целенаправленно шагают к нам. Я медленно меняю позу, мышцы напрягаются на случай, если придется бежать.

Из-за тени от капюшона я не вижу глаз женщины, идущей впереди, но чувствую её взгляд, мечущийся между нами.

— Кто из вас держал огонь и не обжегся?

Я уже собираюсь ответить, когда Лукан произносит:

— Она.