— Я тоже, — выдыхаю я. Кажется, иметь этот голос в своей жизни навсегда — это главный приз.

Он смеётся, и смех омывает мои воспалённые чувства, словно прохладная волна.

— Хотел бы я, чтобы ты вспомнила об этом, когда пройдёт жар.

— Конечно, вспомню, — мои ладони карабкаются вверх по его руке, по рукаву, пока не находят очень твёрдую грудь человека, которому принадлежит голос. Она как сталь. Я чувствую себя слишком слабой, чтобы исследовать её, и это, должно быть, одна из жестоких шуток жизни. Послать в постель такого аппетитного мужчину и сделать меня слишком слабой, чтобы могла этим воспользоваться.

Он позволяет мне изучать себя в тишине, пока, наконец, руки не перехватывают мои.

— Спи, Скай.

— Угу. Хорошо, — и правда, так приятно снова расслабиться на подушках, и темнота манит к себе. Но сперва нужно кое-что узнать. Воспоминание, промелькнушее в пульсирующей голове, улики, которые мой усталый мозг сопоставил с этим голосом и твёрдой грудью. — Эй. Мы ведь спали вместе, да?

Он издаёт тихий, грудной смех, который хочется закупорить в бутылку, чтобы открывать по первому требованию.

— Да, спали. Несколько недель назад.

— Угу. Я помню, — я переворачиваюсь, чтобы быть ближе к голосу. — Я думаю об этом по-о-остоянно.

Недолгое молчание.

— Правда?

Не понимаю, почему он кажется удивлённым. Даже затуманенным лихорадкой мозгом я понимаю, что это одно из моих любимых воспоминаний.

— Лучший секс в моей жизни, — бормочу я.

Рука скользит по моим волосам, разглаживая их.

— Позже ты будешь по-настоящему ненавидеть себя за эти слова. И меня за то, что был здесь и слушал это.

Я пытаюсь рассмеяться, но вместо этого захожусь кашлем. Он тут же оказывается рядом, помогает сесть и протягивает стакан воды. Когда снова могу дышать, я валюсь на подушки никчёмной, лишенной сил кучей.

Его голос — последнее, что я слышу.

— Я тоже об этом думаю, — тихо говорит он. — Постоянно.

Я открываю глаза и вижу слабый солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы. Голова кажется набитой свинцовыми кирпичами, во рту какой-то налёт. Угх.

Холодный компресс соскальзывает с головы на кровать рядом со мной. Что-то массивное шевелится, и я вздрагиваю в ответ.

— Эй, это всего лишь я, — Коул сидит, прислонившись к изголовью кровати, с книгой в руке. Под его глазами круги.

— Привет, — шепчу я.

Он тянется к моему лбу и без колебаний кладёт на него руку, будто делал это постоянно. Должно быть, так и было ночью. Я помню жар, пот и тихие разговоры в темноте.

Я закрываю глаза от ощущения его кожи на моей.

— Гораздо лучше, — заявляет он. — Думаю, жар спал пару часов назад.

Я бросаю взгляд на часы на прикроватной тумбочке. 6:50 утра.

Я резко сажусь и тут же стону. Болит всё. Боль пронзает шею и голову, а в суставах появляется резкая резь. Если это грипп, то одновременно и худший приступ, который у меня когда-либо был.

— Оу, — руки Коула подхватывают меня, когда опускаюсь обратно на подушки. Он взбивает одну из них. — Потише, тигрица.

— Мне нужно на работу.

— Нет.

— «Между страниц»...

— Я написал Карли с твоего телефона и сообщил, что ты берёшь больничный, — голос звучит твёрдо, и я нехотя расслабляюсь на подушках.

Нужно столько всего сделать, и подменить меня некому, но приходится признать, что я не в состоянии. Голова всё ещё раскалывается от жалкой попытки сесть.

Руки Коула убирают волосы с моего лица.

— Думал, ты начнешь нападать за то, что я принял такое решение.

— Я взяла выходной от драк.

Он откладывает книгу.

— Наконец-то.

Я делаю несколько глубоких, успокаивающих вдохов, и постепенно боль в голове утихает. Поворачиваюсь на бок и смотрю на него.

Коул всё ещё в тех же брюках и свитере, но снял туфли; его ноги в носках выглядят непривычно большими и беззащитными в конце кровати. Всклокоченные волосы. Усталые глаза.

— Что читаешь?

Он показывает мне обложку.

— Агата Кристи. Понял, что на самом деле никогда ничего у неё не читал.

— Она классик.

— Мне так и говорили, — он обводит рукой другую сторону спальни, где книги сложены высокими стопками. У меня даже нет полки. — Назови хоть одного из этих писателей, кто опубликовался к двадцати шести годам.

— Достоевский, — говорю я. — Брэм Стокер. И... м-м, Дэвид Фостер Уоллес.

Он криво усмехается.

— Обязательно переигрывать меня на каждом шагу, да?

— Это вроде как моя фишка.

— Ладно, но можешь хотя бы признать, что это исключения?

Я вздыхаю. Меньше всего хочется говорить о собственной никчёмности.

— Да. Как и тридцатичетырёхлетний миллиардер-застройщик.

Коул морщится.

— Люди любят об этом напоминать.

Я сворачиваюсь калачиком на боку, игнорируя протест больного горла, раздражённая тем, что вообще разговариваю.

— Расскажи об этом.