Беседка. Тот самый поворот. Тот самый выбор. Ужас и ярость сковали мне горло. Воспоминания хлынули лавиной: его обещания в той самой беседке, его поцелуи, его рука, ведущая меня к роковой ошибке, которая навсегда привяжет меня к нему и отвратит от другого. И потом – годы унижений, клевета, яд, плети, ссылка, нож в сердце. Всё шло от этого момента.

– Твоё лицо... – пробормотал он, его брови сдвинулись в искреннем недоумении. – У тебя ни кровинки на лице. Что случилось?

Крови. Словно удар хлыстом.

Я инстинктивно схватилась за грудь. Там не было раны, только учащённый стук сердца под корсетом. Я отшатнулась от него, спина ударилась о колонну.

– Зеркало, – выдохнула я хрипло. – Где зеркало?

Он кивнул куда-то в сторону, всё больше удивляясь моему странному поведению. Я оттолкнулась от колонны и побежала, спотыкаясь о непривычно длинный подол, игнорируя взгляды гостей на меня. Там, в конце зала, в золочёной раме висело огромное зеркало.

Я встала перед ним, вцепившись пальцами в его холодный бархатный бордюр.

В отражении на меня смотрела девушка. Молодая, с гладкой кожей цвета слоновой кости, без единого шрама. Пышные светлые волосы, уложенные в сложную причёску с жемчужными нитями. Глаза – огромные, тёмно-синие, полные дикого, животного ужаса и недоумения.

Это было моё лицо. Моё лицо в восемнадцать лет.

– Арианна, ты меня пугаешь, – его голос прозвучал прямо за моим плечом.

Люциан подошёл ближе. В зеркале наши отражения стояли рядом – идеальная, безупречная пара. Ложь, застывшая в серебре и стекле.

Я с трудом оторвала взгляд от себя и обвела им зал. Всё было знакомо и в то же время чудовищно искажено свежестью красок. Вот кружатся пары в танце. Вот смеются дамы в бриллиантах. Вот в стороне стоит группа молодых офицеров – все они будут мертвы или стары через двадцать семь лет. А я... я вернулась назад.

– Какое... какое сегодня число? – спросила я, глядя на его отражение в зеркале. – Какой праздник?

– Двадцатое марта, день Весеннего равноденствия, – ответил он, и в его голосе зазвучала лёгкая раздражённая нотка. – Ты что, совсем забыла? Твоё же семейство является одним из устроителей бала. Ты целый день готовилась.

Двадцатое марта. День, когда я отдала ему всё. День, с которого начался отсчёт к моей гибели. Ярость поднялась во мне, такая сильная, что в глазах потемнело. Мои пальцы впились в бархат так, что ногти побелели.

Я увидела, как в зеркале моё отражение бросило на его отражение взгляд – не любви, не смущения, а чистой ненависти. Взгляд, полный памяти о боли, предательстве и о том, как его кинжал вошёл в моё сердце.

Он встретил этот взгляд и отшатнулся на полшага. Люциан выглядел озадаченным и настороженным.

– Мне... мне нужно отойти, – выдавила я, отрываясь от зеркала и поворачиваясь к нему лицом к лицу. – По очень важному делу.

И прежде чем он смог что-то ответить, я резко развернулась, отбросив его протянутую руку. Мой взгляд метнулся по залу, отыскивая одну-единственную точку опоры в этом рушащемся мире. И нашёл её.

В тени высокой арки, возле полузакрытых балконных дверей, стоял он. Один. Вокруг него, будто по невидимой линии, пульсировало пустое пространство. Гости, проходя мимо, невольно сворачивали, описывая широкую дугу, будто боялись заразиться.

Кайран Тенерис, первый принц, наследник, изгой.

Он стоял в глубокой тени высокой стрельчатой арки, словно само воплощение ночи, случайно зашедшее на этот праздник ослепительного золота и фальши.

Он не пытался вписаться в толпу, а возвышался над ней, неподвижный и пугающий. Руки его были скрещены на широкой, монолитной груди, а черный суконный мундир, расшитый серебром, казался тесным и едва сдерживал сокрушительную мощь его плеч и разворот спины.

В тот миг все обрывки мыслей, весь ужас, вся ярость сложились в одну кристально ясную, неопровержимую истину. Это был шанс. Не сон, не бред. Второй шанс, вырванный из самой пасти небытия его последним, отчаянным «вернись».

Я выпрямила спину. Вдохнула воздух, полный запаха чужих духов и лжи. И сделала первый шаг. Не к саду, не к беседке, не к гибели. А через весь сияющий, переполненный зал. Прямо к тому, кого все боялись. Прямо к своей единственной возможности всё изменить.

Наследный принц наблюдал за кружащимися парами с холодным, ленивым прищуром скучающего тирана, которому достаточно одного жеста, чтобы превратить этот бал в пепелище. Его аура была настолько плотной и тяжелой, что вокруг него невольно образовался невидимый вакуум. Нарядные гости, смеясь, инстинктивно обходили эту зону отчуждения, боясь даже случайно коснуться края его тени.

В нем жила первобытная, опасная мужская красота, которая не обещает нежности, а сулит либо абсолютную, нерушимую защиту, либо полную, окончательную погибель.

Когда я начала свое движение к нему, я почувствовала это каждой порой своей кожи.