— Он из хорошей семьи, — повторял отец, когда они оставались наедине. — У него большое будущее. С ним ты будешь как за каменной стеной. Он обеспечит тебе стабильность, положение в обществе. Что ещё нужно для счастья?

Он говорил это так часто, что слова стали терять смысл, превращаясь в мантру. «Хорошая семья. Большое будущее. Каменная стена». Мия смотрела на бабушку, надеясь найти в её глазах поддержку или хотя бы намёк. Но бабушка смотрела на Адриана с холодной, непроницаемой вежливостью, а на отца — с чем-то, что Мия тогда не могла распознать. Теперь она понимала — это была жалость, смешанная с презрением.

Однажды вечером, после очередного ужина с Адрианом, когда он ушёл, а Амалия ушла в спальню, Джулиан позвал Мию в кабинет. Он выглядел старым и очень усталым.

— Мия, дочка. Ты видишь, он серьёзно настроен. Николас… семья Рейганов… они нас очень поддерживают. Особенно после… после всех сложностей с бизнесом. Этот союз был бы… логичным. И правильным. Для всех нас.

В его голосе не было отеческой нежности. Была мольба. Мольба загнанного в угол человека. И она, его дочь, выросшая в атмосфере молчаливого послушания, восприняла это как долг. Как необходимость. Она думала, что спасает отца от каких-то финансовых проблем. Что укрепляет семью. Она не знала, что спасает его от разоблачения и, возможно, от тюрьмы. И что её мать уже пала жертвой на этом алтаре «семейного благополучия».

Она сказала «да». Не потому, что была безумно влюблена. Потому что устала сопротивляться. Потому что все вокруг — отец, друзья, даже общество — твердили, что это блестящая партия. Потому что рядом всегда был Арт, но он казался тогда частью другого мира — мира простоты, честности и праздности, мира, который её отец презирал. Она выбрала внешний лоск и долг семье. Не зная, что под ним — ржавчина и гниль.

Накануне свадьбы, когда её охватил панический, необъяснимый страх, она прибежала к Арту. И он, её каменная стена на самом деле, держал её, и его сердце разбивалось. Но она не увидела этого. Она увидела только его студенческую комнату, его домашнюю одежду, его тихую, дружескую поддержку, и решила, что Арт всегда воспринимал ее как друга. Она надела кольцо с изумрудом, подаренное Адрианом, и почувствовала, как холод металла проникает прямо в кость. Это был не символ любви. Это было клеймо собственности. И первое звено в цепи, которая приведёт её сюда, в этот аэропорт, тринадцать лет спустя.

Сейчас.

Его нашли не в толпе, а на границе — там, где зона для заложников переходила в коридоры для персонала, охраняемые уже не катарскими солдатами, а людьми в камуфляже без опознавательных знаков. Людьми «Ариадны». Мия шла обратно от туалетов, опустив голову, стараясь ни с кем не встречаться глазами, когда чья-то рука мягко, но неотвратимо взяла её за локоть и потащила в сторону, в нишу с автоматами для продажи воды.

Она вскрикнула от неожиданности и страха, готовая вырваться, но голос, тихий и хриплый, остановил её.

— Тише, детка. Тише. Это я.

Она подняла голову. Человек в форме консультанта «Ариадны» — не такая вычурная, как у Адриана, а более официальная, с нашивками, но без имени. Лицо… лицо было знакомым. Оно сильно похудело, кожа натянулась на скулах, губы стали тонкими, бескровными. Но глаза. Добрые, печальные глаза, которые когда-то смотрели на неё с немой жалостью на похоронах мужа. Николас.

Он изменился. Исчезла та барская небрежность, та уверенность патриарха. В его осанке была выправка, но не природная, а вымученная, как у человека, заново научившегося ходить после тяжёлой болезни. Он выглядел старше своих лет и бесконечно уставшим.

— Вы… — прошептала Мия, не в силах произнести его имя.

— Ш-ш. Не здесь. — Его глаза метнулись по сторонам. — У нас есть две минуты, пока его люди на смене. Слушай меня внимательно. У меня нет права просить прощения. Но я должен это сказать. Прости меня. Я должен был остановить это. Ещё тогда.

Он говорил быстро, отрывисто, его взгляд не отрывался от её лица, как будто он пытался запечатлеть его в памяти навсегда.

— Я не хотел, чтобы твою мать убили. Она была… светлым человеком. И она была против. Против брака, против наших дел. Она догадывалась. Не обо всём, но достаточно. И она сказала «нет». Громко и чётко. Джулиан струсил. А я… — он сглотнул, и его кадык болезненно дёрнулся, — я отдал приказ. Чтобы она получила не те лекарства. Её витаминные препараты подменили на… на другие. Без шума. Без следов. «Остановка сердца». Я думал, это будет чисто. Что это избавит всех от проблем. Но это было убийство. И с тех пор я ношу его здесь. — Он ударил себя кулаком в грудь, прямо над сердцем.

Мия стояла, не в силах пошевелиться. Его слова не шокировали её. Они падали на уже подготовленную, выжженную почву её подозрений. Они были логичным завершением кошмара. Но от этого не становилось легче. Это делало кошмар реальным, осязаемым. Перед ней стоял убийца её матери. И он говорил об этом с такой мукой, что в это почти можно было поверить.