Поднимаю голову к небу, разглядывая, как кружит осенняя листва. Мелкая, темно-золотая, едва заметная в тусклом освещении. Срывается дождь, и ветер неприятно холодит кожу. Надо было надеть куртку теплее, а я в одной кожанке. Как только самолет приземлился, даже домой не поехал, сразу сюда — к музыкалке. Думал, уже не успеваю, все-таки пятница, вечер, пробки.

Но вот по ступенькам спускается Вика, отдав своему водителю чехол со скрипкой. Ее короткие волосы развиваются, и она пытается их заправить за ухо. Раньше, смотря на нее, картинка останавливалась у меня перед глазами, и я невольно улыбался. Теперь же улыбка не возникает, как и желание общаться. Люди меняются, скажите вы… А я скажу, что порой мы сами бываем незрячими и не видим дальше своего носа. Уверен, Вика всегда была такой.

Заметив меня, ее губ касается быстрая улыбка, которую она тут же прячет и становится серьезной. Ланская всеми силами старается спрятать чувства за маской, которую нацепила на себя в тот день. Которую заставила носить ее мать. И я… в конце концов, я не смог снять эту самую маску, сдался. Может, так оно и лучше. Правильнее.

Отталкиваюсь от черного спорткара, на котором езжу крайне редко, и медленно подхожу к Вике. Она мнется, то и дело, поглядывая на водителя. Боится, полагаю, что он проболтается ее матери. Больше всего на свете Ланская не хочет расстраивать свою дорогую родительницу. Она слишком послушный ребенок, в отличие от меня.

Водитель, словно смекнув, что нам нужно пару минут, усаживается в салон иномарки, и теперь мы, наконец-то, можем поговорить. Хотя… вот уже как два года тем у нас общих нет.

— Я думала, ты на соревнованиях, — начинает она без приветствий. Закусывает губу, заносит ногу за ногу, покачиваясь из стороны в сторону. Юбка открывает ее худые колени, которые покрываются мурашками от прохлады.

— Был, — отвечаю сухо.

— И сразу ко мне? — воспринимает явно на свой счет она.

— Долго ты еще планируешь травить девчонок в школе? — перехожу сразу к делу. Я задолбался быть хорошим мальчиком, который пытается понять загоны влюбленной дурочки. Пытается закрывать глаза на жесть, что она устраивает ради своей прихоти. Не нужно быть гением, чтобы узнать, почему мои мимолетные интрижки в стенах школы заканчивались провалом. Приходилось искать кого-то “на стороне”, чтобы избежать травли. У Вики своеобразное чувство собственности.

— О чем ты? — хлопает она глазами, сделав шаг ко мне. Ее тонкие пальцы обхватывают бегунок моей куртки и тянут его вверх в заботливом жесте. — Заболеешь же. Холодно.

Смотрю на нее и не понимаю, когда так сильно сломал эту девушку.

— Не трогай Киру, — говорю без угроз, хотя голос полон стали. Вообще-то изначально Волкова мне просто приглянулась. Я не думал особо с ней мутить, на одну ночь, может на две и разбежались бы, но… потом мне захотелось чуть большего. И я поцеловал ее. Сработал спусковой механизм, и мне впервые за два года стало не все равно на девушку. Когда за ней гнался тот пьяный мужик, когда она, дрожа, сидела в моей тачке, я подумал, что поиграть с ней не получится. Что если я хочу ее всю, то это только на серьезных щах. А я ненавидел слово “серьезное” и не хотел впускать его в свою жизнь. Однако чем больше смотрел на Киру, тем сильнее меня крыло до непонятного одержимого желания. Она как медаль, которую я привык забирать на соревнованиях. Не знаю, спортивный интерес это или меня просто занесло на повороте. Знаю только, что если Вика продолжит в таком же духе, Кира пострадает. А я не готов ни к чьим страданиям. Хватит… Волкова и так живет не самую сладкую жизнь.

— Киру? — Вика усмехается, перекатываясь с носков на пятки. — Тебя интересует очередная кукла?

— А кто меня должен интересовать? — бормочу я, открыто раздражаясь этому диалогу. Он у нас не складывается, притом достаточно давно. Наверное, еще со времен ужасной трагедии, которая оставила сильный отпечаток на наших семьях. Но ничего поделать нельзя, с этой реальностью нужно как-то жить дальше. И если я жил, то Вика лишь создавала видимость, хоть и упорно себе в этом отказывалась признаться.

Шагнув ближе к ней, я кладу руку на талию девчонке и одним рывком дергаю на себя. Ее ладони впечатываются в мою грудь, и Ланская исходит мелкой дрожью, явно не от холода. Она не дергается и даже не возмущается, несмотря на то, что нас может увидеть ее водитель.

Наклонившись, чеканю слова ей на ухо.

— Я устал от всего этого, Вик, — проговариваю отчетливо и тихо. — Ты свой выбор сделала, позволь мне пользоваться моим.

— Ты даже не пытался…

— Не заставляй меня становиться твоим врагом, — перехожу на угрозу, потому что у всего есть предел. И чаша моего терпения давно переполнена.

— Ты даже не пытался, Ром, — повторяет она, продолжая оставаться в моих объятиях до тех пор, пока я сам не отталкиваю. Для меня в этом жесте нет ничего: искры или боли. Пустота. Однако у Ланской иначе, это читается во взгляде, в том, как она делает рваный вдох и тут же подбирается, чтобы в очередной раз спрятать себя настоящую.

— Я пытался так много, что сломал себе ноги и руки.